Кембриджское руководство по аналитической психологии

Полная хронология жизни Юнга

Юнг был плодотворным писателем, и поэтому не все его труды перечислены в этом хронологическом списке. Большая часть - это статьи, впервые опубликованные в психиатрических журналах. Распространение его репутации и влияния шло от различных собраний его статей, которые начали публиковаться начиная с 1916 года. Большая часть тех первых публикаций была на немецком языке, но здесь мы приводим их названия в английском переводе.

1. Ранние годы

1875 Родился 26 июля в Кессвиле, кантон Тургау, Швейцария. Его отец Иоганн Паул Ахиллес Юнг был протестантским священником в Кессвиле (1842-1896), его мать Эмили, в девичестве Прайсверк (1848-1923), была из хороню известной семьи в Базеле1877 Семья переезжает в приход замка Лауфен у Рейнского водопала под Шаффхаузеном1879 Переезд в Кляйн-Хюненген под Базелем1884 17 июля родилась сестра Юнга, Иоганна Гертруда, (умерла в 1935)1886 Юнг поступает в Базельскую гимназию1888 Отец Юнга становиться капелланом в психиатрическом госпитале Фридматт в Базеле1895 18 апреля поступает на медицинский факультет Базельского университета. А месяц спустя становится членом студенческого общества Зофингияферайн1896 28 января умер отецМежду ноябрем 1896 и январем 1899 Юнгом были про¬читаны пять лекций в студенческом обществе (CW А)1898 участие в спиритических сеансах с его пятнадцатилет¬ней кузиной Хелен Прайсверк, одаренным медиумом. Эти наблюдения легли в основу его диссертационной работы (см. 1902 год)1900 Завершение медицинского образования; Юнг решает стать психиатром; проходит военную службу

2. Начинающий психиатр в «Бургхельцли»

Через два года после начала работы, Юнг начинает свои эксперименты с тестом словесных ассоциаций (1902 - 1906). Пациентам предлагается дать немедленную ассоциацию на слово-стимул. В результате обнаружилось, что даже незначительные задержки в ответах на отдельные слова показывают аспекты «комплекса»: Юнг был первым, кто использовал данный термин в его современной интерпретации. Он продолжал развивать ассоциативный тест до 1909 года и далее применял его с пациентами в течение всей своей жизни. Вариации этого теста до сих пор используются в практике психотерапии. Эти находки привели Юнга к идеям, которыми в то время занимался Фрейд.1900 11 декабря Юнг становится штатным ассистентом терапевта под руководством проф. Йогана Блейлера в психиатрической клинике «Бургхельцли» в Цюрихе, которая также была университетской исследовательской базой1902 Публикация тезисов его диссертации «К психологии и па¬тологии так называемых оккультных феноменов». Она предвосхитила некоторые из его более поздних идей, та- кие как: а) бессознательное более чувствительно, чем сознание; б) психологические расстройства имеют телеологическое значение; в) бессознательное является спонтан¬ным источником мифологического материала. 17 июля защита докторской диссертации и присвоение степени доктора медициныВ Париже в зимнем семестре 1902 - 1903 года обучение теоретической психопатологии в Салпэтриер под руководством Пьера Жане.1903 Женитьба на Мэри Эмме Раушенбах (1882 - 1955), до¬чери промышленника из Шаффхаузена; в дальнейшем у них родилось пятеро детей

3. Психоаналитические годы

Юнг встречается с Зигмундом Фрейдом (1856-1939) - основателем психоанализа. Эта встреча, несомненно, была важнейшим событием его юности. Фрейд был автором работы «Изучение истерии» (совместно с Йозефом Брейером), в которую был включен случай «Анны О.» (1895). «Интерпретации сновидений» (1900), «Остроумие и его отношение к бессознательному», «Случай Доры» и «Три очерка по теории сексуально¬сти» (все в 1905). Психоанализ (этот термин был введен им в 1896 году) представлял собой метод лечения пациентов, в ко¬тором они рассказывают свои проблемы и их комментируют в свете аналитических наблюдений. Фрейд работал в основном с невротиками. Вопрос, возникший у Юнга уже после того, как он процитировал «Интерпретацию сновидений» в своих тези¬сах (опуб. 1902), был: может ли психоанализ быть таким же успешным с психотическими пациентами, которых он наблюдал в Бургхельцли?

3.1. Годы согласия

1903 Юнг и Блейер серьезно заинтересовались идеями Зигмунда Фрейда: это представляется первым шагом в распространении психоанализа за пределами Австрии1904 17 августа молодая русская девушка Сабина Шпильрейн (1885 - 1941) появилась в Бургхельцли. Она стала первой пациенткой, которая лечилась у Юнга от истерии с использованием психоаналитической техники26 декабря рождается старшая дочь - Агата1905 Становится главным врачом в Бургхельцли Получает степень приватдоцента по психиатрии в Цюрихском университете Сабина Шпильрейн под руководством Юнга становится студенткой медицинского отделения Цюрихского университета, который она закончила в 1911 году1906 8 февраля родилась вторая дочь - Анна«Психология Demenyia Praecox (шизофрении)». Идея соответствует основному научному полю Фрейда. Начало переписки с Фрейдом, который жил в Вене. Публикация молодой американки, рассказавшей о своих собственных ярких фантазиях (Мисс Франк Миллер. «Некоторые примеры бессознательного творческого воображения»). Анализ этой статьи Юнгом в работе «Символы и трансформация либидо» становится причиной его отделения от Фрейда, хотя неизвестно, читал ли Юнг эту статью до 1910 года1907 1 января Фрейд в письме к Юнгу описал его, как «способнейшего помощника до сих пор дающего мне только радость»3 марта Юнг впервые встречается с Фрейдом в Вене. Их отношения быстро переходят в тесную профессиональную дружбу. Очень скоро стало ясно, что Фрейд думает о Юнге как о своем наследнике1908 16 января лекция «Содержание психоза» (CW3)27 апреля Первый конгресс фрейдистской психологии (часто называемый «Первый интернациональный психоаналитический конгресс») в Зальцбурге «Фрейдистская теория истерии» (CW4)Юнг покупает немного земли в Кюснахте на побережье Цюрихского озера и строит большой трехэтажный дом 28 ноября родился его единственный сын Франц1909 В марте выходит первый номер «Jahrburg fur psychoanalytische und psychopathologische Forschungen», орган психоаналитического движения под редакцией ЮнгаЮнг отказывается от своей должности в психиатрической клинике Бургхельцли и переезжает в свой новый дом в Кюснахте, где и проживает оставшуюся часть жизни. Теперь он зависит от своей частной практики. Отношения Юнга с Сабиной Шпильрейн становятся более интенсивными от 1909 к 1910 году 6-11 сентября вместе с Фрейдом читает лекции в Америке в Ворчестере, штат Массачусетс в Университете Кларк. Обоим присвоено звание почетных докто¬ров. Юнг впервые записывает эксперимент с актив¬ным воображениемОктябрь. Пишет Фрейду: «Археология или даже мифология захватили меня в плен». Мифология привлекала его до конца первой мировой войны «Значение отца в судьбе человека» (CW4)1910 С конца января Юнг читает лекции студентам. Возможно, здесь впервые формулируется его более поздняяидея о коллективном бессознательном30 - 31 марта проходит Второй интернациональный конгресс психоанализа в Нюренберге. Его выбирают постоянным президентом конгресса (отказался в 1914 году). Летом в Цюрихском университете он читает первую лек¬цию курса «Введение в психоанализ» «Ассоциативный метод» (CW2) 20 сентября родилась его третья дочь - Марианна1911 В августе публикуется первая часть «Символы и метаморфозы либидо», где он уже начинает отходить от ортодоксального психоанализа того времениВ августе же в Брюсселе лекция «Психоанализ ребенка» . Начало отношений с Тони Вульфф 29 ноября Сабина Шпильрейн пишет свой доклад «О трансформации» для Венского фрейдистского общества. Полностью эта работа публикуется в 1912 году в Jahrbuch. Она предвосхищает и «желание смерти» Фрей¬да, и взгляды Юнга на «трансформацию». Эта работа оказала несомненное влияние на двух мужчин. Саби¬на начала проходить фрейдистский анализ, продолжала переписываться с Юнгом вплоть до 1920 года, вернулась в Россию, в г. Ростов-на-Дону, и, вероятно, была убита немцами в июле 1942 года

3.2. Годы разногласий

1912 «Новый путь в психологии» (CW7)В феврале Юнг завершает «Жертвоприношение» - вторую и заключительную часть «Символы и метаморфозы либидо». Фрейд с неудовольствием относится к рассказам Юнга о его открытиях. В их переписке начинает проявляться напряженность25 февраля Юнг создает Общество психоаналитических исследований, первый форум которого обсуждает его собственное особое преломление психоаналитических идей.«О психоанализе» (CW4)В сентябре лекции в Университете Фордхам в Нью-Йорке. «Теория психоанализа», которая отделяет Юнга от Фрейда: а) взгляд, что подавление не может объяс¬нить все; б) что бессознательные образы могут иметь телеологическое значение; и в) либидо, которое он на¬зывает психической энергией, - не только сексуаль¬ность. В сентябре публикуется вторая часть «Симво¬лов и трансформации либидо», в которой Юнг пока¬зывает, что фантазии инцеста имеют символическое, а не буквальное значение1913 Разрыв с ФрейдомФрейд потрясен разрывом, Юнг опустошен. Это произошло, вероятно, из-за почти полного нервного истощения, начавше¬гося еще за год до этого, когда начали сниться яркие, катастрофические сны и возбуждающие видения. Он отказался от сво¬ей должности в Цюрихском университете, объясняя это тем, что его частная практика очень разрослась, но, возможно, это было связано с его состоянием здоровья. Во время этих трудностей американские филантропы Эдит и Гарольд МакКормик поселились в Цюрихе. Эдит стала анализироваться у Юнга и стала первым очень богатым и щедрым спонсором.

4. Начало аналитической психологии

Большую часть первой мировой войны Юнг боролся с соб¬ственным нервным истощением. Он обратился к Тони Вульфф (она была его пациенткой в 1910 - 1913 годах) с просьбой помочь ему пережить этот трудный период, который продол¬жался вплоть до 1919 года (его близкие отношения с Тони Вульфф продолжались до самой ее смерти в 1953 году). Так как в этот период он не стремился к созданию чего-то нового, он обобщал и обдумывал свои ранние открытия. Наиболее труд¬ным для него решением было дать имя своему методу психо¬анализа, «поставить личное клеймо». Между 1913 и 1916 годами он называет свой метод двояко - «комплексной психоло¬гией» и «герменевтической психологией». Но спустя некоторое время окончательно принимает решение - «аналитическая психология».1913 Публикация работ: «Теория психоанализа» (CW4), «Главные аспекты психоанализа» (CW4)1914 Отказывается от президентства на Интернациональном конгрессе психоанализа в Отбруке из-за первой мировой войны1916 Организует психологический клуб в Цюрихе. Семья Мак-Кормиков оказывает щедрую поддержку для приглашения на форум докладчиков по различным дисциплинам. Его международная известность усиливается благодаря двум переводам: Беатрис Хинкле переводит «Символы и метаморфозы либидо» как «Психологию бессознательного» на английский (CW В) и «Собрание работ по аналитической психологии», в которое включены все важнейшие статьи, вышедшие к этому времени (CWg)«Структура бессознательного» (CW7): впервые употребляются термины «личностное бессознательное», «коллективное бессознательное» и «индивидуация» «Трансцендентная функция» (CWg)Начал проявляться интерес к гностическому описанию, и как следствие личного переживания, связанного с активным воображением, создается работа «Семь наставлений умершим»1917 «О психологии бессознательного» (CW7)1918 Юнг впервые определяет Самость как цель психическогоразвития«Роль бессознательного» (CW10)Окончание первой мировой войны. Период медицинской службы в английском лагере для интернированных1919 «Инстинкт и бессознательное» (CWg): впервые используется термин «архетип»

5. Аналитическая психология и индивидуация

В 1920 году Юнгу исполнилось сорок пять лет. Он проходит через трудности кризиса «середины жизни» одновременно с разрастающейся международной известностью. В течение нескольких последующих лет он много путешествует, главным образом к «примитивным народностям». В этот же период он начинает строить башню для самого себя в Боллингене.

5.1. Годы путешествий

1920 Посещение Алжира и Туниса1921 Публикация «Психологических типов» (CW6), в которых он развивает свою идею о двух позициях (экстроверсии/интроверсии); и четырех функциях (мышление/чувствование и ощущение/интуиция); впервые Самость широко трактуется как цель психического развития1922 Покупает отдельно расположенный участок земли на побережье Цюрихского озера, двадцать пять миль восточнее его дома в Кюснахте и в миле от деревушки под названием Боллинген. «Отношение аналитической психологии к поэзии» (CW15)1923 Смерть матери ЮнгаЮнг обучается резке и обработке камней и, только эпизодически используя помощь строителей, возводит второй дом, представляющий собой широкую и устойчивую башню; позднее он добавляет к ней пристройку и другую башню. Он не проводит туда ни электричество, ни телефон. Он называет ее просто - «Боллинген», и в воспоминаниях о своей жизни он пишет, нго уединялся там, когда нуждался в абсолютной тишине и восстановлении сил. Он вырезал по камню, преследуя больше терапевтическую, чем художественную цельВ июле в Корнуолле он проводит семинар на английском «Человеческие взаимоотношения в отношении к процессу индивидуации»Ричард Вильгельм читает лекцию в Психологическом клубе1924 Поездка с друзьями в Соединенные Штаты (Нью-Мексико) к индейцам пуэбло. Он потрясен безыскусностью индейцев1925 23 марта - 16 июля в Цюрихе он дает курс из 16 лекций-семинаров «Аналитическая психология» (CW Семинары 3) Поездка в Лондон В июле - августе дает семинар в Англии «Сновидения и символизм»Отправляется на сафари в Кению, где проводит несколько недель с элгонами на горе Элгон«Брак как психологические взаимоотношения»1926 Возвращается из Африки через Египет

5.2. Уточнение целей аналитической психологии

Четыре характеристики этого периода:1) первое плодотворное сотрудничество со специалистами в разных дисциплинах (Ричард Вильгельм представил ему китайскую алхимию);2)исходя из этого, у него возрос интерес к Западной алхимии;3)появление первых значимых исследований в Англии аналитиком, который находился под влиянием работ Юнга;4) резко увеличивается количество проводимых семинаров, которые служат проводниками идей Юнга.1927 Лекция в «Школе мудрости» Германа Кайзерлинга (Дармштадт, Германия) «Структура души» (CWg) «Женщина в Европе» (CW10)«Введение» к работе Франса Викса «Внутренний мир детства» (переиздана в 1965) - это первая важная работа аналитика, вдохновленного Юнгом1928 «Отношения между эго и бессознательным» (CW10)«Психическая энергия» (CWg)«Духовные проблемы современного человека» (CW10) «Значение бессознательного в индивидуальном образовании» (CW17)7 ноября начался семинар «Анализ сновидений», продолжавшийся вплоть до 25 июня 1930 года (CW Семинары 1) Публикации двух следующих переводов на английский язык, что способствовало установлению юнги-анства в Америке и Англии: «Вклад аналитической психологии» (Нью-Йорк и Лондон), который вклю¬чал подборку из наиболее важных статей последнего времени, и «Два очерка по аналитической психоло¬гии» (CW7)1929 «Комментарии» к переводу из китайской классики Ричарда Вильгельма «Секрет золотого цветка» (CW.,). «Парацельсий» (CW15) - первая статья о западной алхимии. Он просит стать его помощницей Марию-Луизу фон Франс, в то время юную девушку с хорошим знанием латыни и греческого, и она продолжает помогать ему в работе над источниками по алхимии всю оставшуюся жизнь1930 Становится президентом Основного медицинского обще¬ства психотерапии«Стадии жизни» (CWg) «Психология и литература» (CW15) В Цюрихе начинают проходить две серии семинаров: 1) «Психология индивидуации» («Германский семинар») с 6 октября 1930 года по октябрь 1931; 2) «Интерпретация видений» («Семинар видений») с 15 октября 1930 года по 21 марта 1934 (CW Семинар 1)1931 «Основные постулаты аналитической психологии» (CWg)«Цели психотерапии» (CW16)1932 «Психотерапевты или священники» (CWn)«Зигмунд Фрейд в его историческом окружении»(СА¥15) «Улисс: монолог» «Пикассо»Присуждение Литературной премии города в Цюрихе 3 - 8 октября Д.В. Хауер дает семинар по кундалини-йоге в Психологическом клубе Цюриха. Хауер не так давно основал Германское движение за веру, которое стремилась к продвижению всего, связанного с рели-гией и религиозными взглядами, укорененными «в биологии и духовной глубине немецкой нации» и против христианства, которое он видел как про-семитски настроенное С 12 октября Юнг дает четыре недельных семинара «Психологические комментарии к кундалини-йоге» (CW Семинары 1)1933 Начало лектория в Айдгенесише Технической школе в Цюрихе (АТШ). Посещение первой встречи «Eranos» в Осконе, Швейцария. Произносит доклад «Изучение в про¬цессе индивидуации» (CW 9.i). «Эранос» (eranos (греч.)- участие в празднестве) - название, выбранное Рудоль¬фом Отто для регулярных встреч в доме Ольги Фрубе-Каптейн, целью которых было исследовать связи между восточным и западным мышлением. С 1933 года эти встречи создали для Юнга благоприятную возможность дискуссии о новых идеях с широким кругом мыслителей, включая Генриха Зиммера, Мартина Бубера и другихДолжность президента Основного медицинского общества психотерапии вскоре переходит под наблюдение нацистовСтановится редактором журнала «Zentralblatt fur Psychotherapie und ihre Grenzgebiete», выпускаемом в Лейпциге (покинул пост в 1939)«Современный человек в поисках души» (Нью-Йорк и Лондон) - следующее собрание статей последнего времени: быстро начал вырабатываться стандарт «введения» в идеи Юнга

6. Последующие идеи архетипических образов

Юнгу было пятьдесят восемь лет в июле 1933, когда наци¬сты начали набирать силу. Он был семидесятилетним, когда война окончилась. Это, безусловно, было напряженное и труд¬ное время даже в Швейцарии, сохранявшей нейтралитет. Международное основное медицинское общество психотерапии под влиянием нацистов исключило евреев из немецкого представительства своего общества. Хотя Юнг считал, что нашел хорошее решение о порядке участия евреев: они могли быть представителями других стран и, таким образом, продолжать участвовать в профессиональных дебатах, но многие говорили о его решении, как неудачной уступке. Обвинения в антисемитизме начали сглаживать даже еврейские коллеги, друзья и студенты, защищавшие его. Рост нацизма и гарантированная война формировали предпосылки для постепенной переработки и уточнения его теории архетипических образов.

6.1. Пока Европа дрейфовала по направлению к войне

1933 20 октября начался семинар «Современная психология»и продолжался до 12 июля 1935 года1934 Основал и стал первым президентом Международного ос¬новного общества психотерапии2 мая начался семинар «Заратустра Ницше»: восемьде¬сят шесть сессий, последняя из которых состоялась 15 февраля 1939 года (CW Семинары 2) Вторая встреча «Эранос»: «Архетипы коллективного бес¬сознательного» (CW д.) «ВЗГЛЯД на комплексную теорию» (CWg) «Состояние психотерапии сегодня» (CW10) «Практическое использование анализа сновидений» (CW16) «Развитие личности» (CW17)1935 Избирается профессором в АТШ. Создает Швейцарское общество практической психологииТретья встреча «Эранос»: «Символы сновидений в про¬цессе индивидуации» (переработано как «Индивидуальная символизация сновидений в связи с алхими¬ей», 1936, CW12)Президентское приветственное послание Бэду Нойхаму на 8 Основной конгресс по медицине (CW10) «Психологические комментарии» к Тибетской книге мертвых под ред. В. Эванс-Вентза (CWn)«Принципы психотерапии» (CW16)В Лондоне прошли пять лекций для Института меди¬цинской психологии: «Аналитическая психология: ее теория и практика» (больше известные под названием «Тэвистокские лекции», опубликованные в 1968 году) (CW18)1936 «Концепция коллективного бессознательного» (CW12)«Об архетипах с особым акцентом на концепцию анимы» (CW9)«Wotan» (CW10) «Йога и запад» (CWn)Четвертая встреча «Эранос»: «Религиозные идеи в алхимии» (CW12)Лекция в Гарварде (США), где он получил степень почетного доктора и провел два семинара «Символы сновидений в процессе индивидуации» на острове Бали, Майне {20-25 сентября) и в Нью-Йорке (16-18 и 25-26 октября) Инаугурация Клуба аналитической психологии в Нью-Йорке под руководством Эстер Нардинг, Элеонор Бертин и Кристины МаннВ АТШ в Цюрихе в течение зимнего семестра 1936-1937 годов семинар «Психологическая интерпретация детских сновидений» (повторившийся в 1938-1939 и 1939 -1940 годах)1937 Пятая встреча «Эранос»: «Видения Zozimos» (CW13)В США дает лекции в Йельском университете, опубликованные как «Психология и религия» (CWU) В Копенгаген посылает приветственное послание откры¬тию 9 Международного медицинского конгресса по психотерапии (CW10)Получает приглашение от Британского правительства в Индии принять участие в пятой годовщине Калькут¬тского университета1938 В январе получает степень почетного доктора от университетов в Калькутте, Бенаресе и Аллахобаде: Юнг не может приехать.Шестая встреча «Эранос»: «Психологические аспекты архетипа Матери» (CW g.)29 июля - 2 августа в Оксфорде (Англия) проходит 10 Международный медицинский конгресс по психотерапии. Юнг отправляет приветственную речь «Послание, поддерживающее общность различных психотерапевтических школ, представленных на конгрессе» (CW10)Получает степень почетного доктора в Оксфорде 28 октября начинается семинар «Процесс индивидуации в восточных текстах», который продолжается до июня 1939 года1939 15 мая избран почетным членом Королевского общества медицины в Лондоне

6.2. В течение второй мировой войны

1939 Внезапно началась вторая мировая войнаЮнг складывает с себя обязанности редактора журнала«Zentralblatt fur Psychotherapie und ihre Grenzgebiete», выпускаемом в ЛейпцигеСедьмая встреча «Эранос»: «Концепция перерождения» (CW 9.i). В этой встрече принимают участие Пауль и Мари Меллон. Пауль Меллон (род. в 1907) был богатым филантропом и коллекционером картин; его первая жена, Мари (1904 - 1946), захотела поселиться в Цюрихе и проходить анализ у Юнга, надеясь, что он окажет ей помощь в связи с астмой. Последующая щедрость семейства Меллонов оказала большую поддержку в распространении идей Юнга (см. 1942, 1949).«Чему Индия может нас научить?»«Психологические комментарии к Тибетской книге мерт¬вых из Великого Освобождения (CWn) «Заключение» к книге Д.Т. Сузуки «Введение в Дзен-буддизм» (CWn)Начинает семинар «Процесс индивидуации; Exercitia Spiritualia св. Игнатия из Лайолы» (16 июня 1939 - 8 марта 1940)1940 «Интеграция личности» - собрание последних публикаций (Нью-Йорк, Лондон)Восьмое заседание «Эранос»: «Психологический подход к Троице» (CWU)«Психология архетипа Ребенка» (CW 9.i)С 8 ноября по 28 февраля 1941 года проходит семинар«Процессы индивидуации в алхимиии: 1»1941 2 мая - 11 июля семинар «Процессы индивидуации валхимии: 2»Девятое заседание «Эранос» в Осконе: «Трансформация символизации в массовом сознании» (CWU) «Психологические аспекты Kore» (CW 9.i)1942 6 января в Нью-Йорке и Вашингтоне был основан ФондБуллингема с Мари Меллон в качестве президента, правление включало Генриха Зиммера и Эдгара ВиндаПосле девяти лет работы покинул пост в АТШ. Десятое собрание «Эранос»: «Душа Меркурия» (CW13) «Парацельсий как духовный феномен» (CWig)1943 Избран почетным членом Швейцарской Академии наук«Психология восточной медитации»«Психотерапия и философия жизни» (CW16)«Одаренный ребенок» (CW17)1944 В Базельском университете специально для Юнга создана должность куратора Медицинской психологии, но уже в следующем году болезнь так сказывалась на нем, что он был вынужден отказаться от этого постаДальше начались проблемы со здоровьем: страдания со сломанной ногой, сердечные боли и серии различных видений. Но он редактирует и пишет введение «Святой человек из Индии» к работе Генриха Зиммера «Часть личности» (CWn)«Психология и алхимия» (CW12), основанная на докладах в «Эранос» с 1935 по 1936 год1945 Торжественно отмечает свое семидесятилетие, получаетзвание почетного доктора Университета ЖеневыТринадцатое заседание «Эранос»: «Феноменология души в сказках» (CW 9.i)

6.3. После войны

«После катострофы» (CW10) «Древо философии» (CW13)1946 Четырнадцатое заседание «Эранос»: «Дух психологии», переработано и опубликовано как «О природе души» (CWg)«Эссе о современных событиях» (CW10): собрание послед¬них эссе«Борьба с тенью» (CW10) «Психология переноса» (CW16)1947 Начинается длинный период отдыха в Боллингене1948 24 апреля открывается институт Юнга в Цюрихе (CWlg).Он работает как обучающий центр для желающих стать аналитиками и становится основным местом проведения лекций. В это же время начинают открываться Институты в других местах, особенно в США: Нью-Йорк, Сан-Франциско, Лос-АнджелесВ Осконе проходит шестнадцатое заседание «Эранос». Юнг делает доклад «О Самости» (CW 9.i)1949 Первую премию Боллингена за поэзию получает Эзра ПаундВ течение войны Эзра Паунд, проживавший в Италии, распространял фашистскую пропаганду. Когда Италия была освобождена, он был арестован, и его отправили в тюрьму около Пизы, где он написал первый набросок Пизанской песни, до того, как был репатриирован в США, где его обвинили в государственной измене. Но в декабре 1945 года он был перемещен в госпиталь св. Елизаветы для душевнобольных, где он перево¬дил Конфуция и устраивал литературные приемы. Получивший наказание за предательство, этот лунатик создал политико-литературный фурор, в котором имя Юнга было притянуто как симпатизирующего фашистам. В результате 19 августа Конгресс передал право распределять последующие премии Библиотеке Йельского университета, которая быстро приняла на себя ответственность за премии и в 1950 году вручила пре¬мию Валласу Стивенсу. Но в целом этот эпизод нанес огромный ущерб, и не в последнюю очередь Юнгу.

7. Последние работы

Юнгу было семьдесят четыре года, когда в Боллингене разразился скандал. Юнг продолжает подготовку Aion (1951) и начинает ревизию своих ранних работ.1950 Совместно с К. Кереньи «Эссе о мифологии науки» (Нью-Йорк), «Введение в мифологии науки» (Лондон): сюда включены две статьи Юнга об архетипах Ребенка (1940)и Коге (1941)«Относительно символизма мандалы» (CW 9.i) «Заключение» к китайской классической работе «И Дзин - книга перемен», которая вышла под редакцией Ричарда Вильгельма (CWn)1951 В Осконе девятнадцатая встреча «Эранос»:«Синхрония» (CWg)«Aion: источники и феноменология Самости»(СWgu) «Фундаментальные вопросы психотерапии» (CW16)1952 «Синхрония: некаузальный связующий принцип» (CWg)«Ответ Иову» (CWn)«Символы трансформаций» (пер. 1911-1912) (CW5)1953 В Боллингене начинается публикация Собрания сочине¬ний Юнга (до 1976)1954 «Психология Трикстера» к работе Пауля Радина«Трикстер: изучение мифологии американских индейцев» (CW 9.i)«Корни сознания» - новое собрание эссе опубликованное в Германии1955 Совместно с Паули «Интерпретация природы и души». Вклад Юнга в эту работу - эссе «Синхроничность» (1952)На свое восьмидесятилетие получает звание почетного доктора в АТШ (Цюрих). «Мистерии сознания: исследование отделения и синтеза психических оппозиций в алхимии» (CW14). Это его последняя работа об алхимии 27 ноября скончалась Эмма Юнг1956 «Почему и как я написал мои «Ответы Иову»» (CWU)1957 «Нераскрытая Самость» (CW10)Начинает излагать свои воспоминания Аниеле Яффе 5 - 8 августа Юнг записывает четыре часовых интервью с Ричардом Эвансом, профессором психологии университета в Хьюстоне («Хьюстоновский фильм»)1958 «Воспоминания, сновидения, размышления», немецкая редакция. Сейчас считается, что это книга, которая написана как автобиография, была совместным продук¬том Юнга и Яффе «Летающие тарелки: современный миф» (CW10)1959 22 октября интервью «Лицом к лицу» с Джоном Фри-меном из БиБиСи1960 Становится почетным жителем Кюснахта на свое 85-летие«Заключение» к работе Мигеля Серано «Визиты королевы Шебы (Бомбей и Лондон, издательский дом «Азия»)

6 июня после короткой болезни скончался в своем доме в Кюснахте

1962 «Воспоминания, сновидения, размышления» редактиру¬ется Ануелой Яффе (перевод опубликован в 1963 году в Нью-Йорке и Лондоне)1964 «Подход к бессознательному» в «Человек и его симво¬лы», ред. Юнгом, а после его смерти Луизой фон Франс1973 «Письма:1: 1906 - 1950» (Принстон и Лондон)1974 «Переписка Фрейда и Юнга» (Принстон и Лондон)1976 «Письма: 2: 1951 - 1961» (Принстон и Лондон)

Введение: Юнг и постъюнгианцы (Эндрю Самуэлс)

По моим подсчетам я рассказывал о юнгианской и постъюн-гианской психологии и анализе в восемнадцати университетах семи стран мира только за последние пять лет. И обнаружил, что назло более или менее полному отсутствию основных текстов по аналитической психологии в программах и учебных планах неподдельный интерес к ней по-прежнему существует. В программах университетов Юнг упоминается преимущественно как основной раскольник в истории психоанализа, то же самое происходит и в рядах клинически ориентированных психотерапевтов. Хотя в работах большинства психоаналитиков имя Юнга замалчивается, многие терапевты - и не только юнгианские аналитики - «открыли» для себя огромный вклад Юнга в наше понимание клинической работы. Эти важные культурные достижения идут бок о бок со значительно более популярным союзом отдельных аспектов юнгианской психологии с мышлением и деятельностью нью-эйдж. В этой главе я постараюсь ответить на два вопроса, связанных с этой ситуацией. Первый: «Заслуживают ли идеи Юнга современного академического обсуждения?» И второй: «Достойны ли идеи Юнга серьезного обсуждения в клинической подготовке по психотерапии?»Невозможно начать ответ на эти вопросы без предшествую¬щего обзора культурного контекста, в котором они возникают. У меня существуют большие сомнения в том, что Юнг был «полностью изгнан» из академической жизни (заимствуя фразу, использованную известным психологом Лаймом Хадсоном в обзоре Собрания сочинений Юнга). Почему?Во-первых, секретный комитет, основанный Фрейдом и Джонсом в 1912 году, защищая основания «истинного психоанализа», потратил много времени и энергии на унижение Юнга. Радиоактивные осадки этой исторической ситуации испарялись очень долго и затормозили проникновение идей Юнга в психоанализ.Во-вторых, антисемитские высказывания и неправильно толкуемая включенность Юнга в профессиональную политику в психотерапии в Германии в тридцатых годах сделали невозможным для осознающих ужасы Холокоста психологов - как евреев так и не евреев - позитивное отношение к его теориям. При этом некоторые члены Юнгианского сообщества отказы¬вались признать, что это было сутью обвинений против него, и даже скрывали информацию, которая казалась им неудобной для публичного обсуждения. Такая уклончивость только затя¬гивала проблему, требующую открытости и честного отношения. Нынешние юнгианцы обращаются к сути этой проблемы н оценивают ее в контексте времени и соотносясь с его работой как целым1.В-третьих, отношение Юнга к женщинам, черным, так называемым «примитивным» культурам и т. д. теперь устарело и неприемлемо. Он превратил предрассудки в теорию, а свое зосприятие происходящего превратил в нечто, предположительно всегда имеющее силу. Следует отметить, что именно постъюнгианцы ответственны за открытие этих заблуждений и противоречий, а также за попытку исправить некоторые ошибочные и непрофессиональные методы Юнга. Когда такая работа была проделана, мы смогли увидеть, что Юнг был наде¬лен замечательной способностью: предвосхищать темы и области, которыми будет заниматься психология конца XX столетия. Стойкость, возрождение и общественная значимость ре¬лигиозных представлений в очевидно нерелигиозную эпоху, бесконечные поиски смысла - все это стало проблемами, которые сегодня исследует психология. Осознание правильности юнговской интуиции облегчает внимательное, но от этого не менее критичное возвращение к его текстам. Именно это понимается под «постъюнгианством»: коррекция трудов Юнга, а также критическое отделение от них.Когда я начинаю курс лекций для студентов, я обычно прошу присутствующих произвести простой ассоциативный эксперимент со словом «Юнг». Я прошу их записывать первые три вещи, приходящие на ум. Из (теперь уже) более 300 ответов я обнаружил, что наиболее часто цитируемые темы, слова, идеи или образы имеют отношение к Фрейду, психоанализу ирасколу между Фрейдом и Юнгом. Следующие наиболее часто цитируемые ассоциации относятся к юнговскому антисемитизму и приписываемым ему симпатиям к нацистам. Другие возникающие темы включают в себя архетипы, мистицизм - философию, религию, а также анимус и аниму.Очевидно, что это не является точным эмпирическим исследованием. Но если мы «ассоциируем» эти ассоциации, то мы увидим, что «проблема Юнга» лаконично определена. Существуют затянувшиеся сомнения относительно этической уместности интереса к Юнгу. Все-таки ощущается, что это больше проблема юнговского и фрейдовского психоанализа, нежели часто повторяющаяся история двух противоборствующих людей. Значительный интерес к Юнгу и его сочинениям существует реально.

Юнг и Фрейд

Разрыв отношений между Юнгом и Фрейдом обычно представляют как следствие борьбы сына против власти отца и неспособности Юнга придти к соглашению с тем, чем является человеческая психосексуальность. При поверхностном отноше¬нии к мифу об Эдипе отцовский «комплекс сына» не так легко и просто принять, как сыновний «комплекс отца». Это приводит к забвению детоубийственных импульсов Лая.Что касается точки зрения Юнга на сексуальность, то, что основное содержание его поворотной книги 1912 года, Wandlungen und Sumbole der Libido - переведенной как «Психология бессознательного» (CW В) - посвящено интерпретации мотива инцеста и инцестуозной фантазии - обычно либо переоценивается, либо совсем не замечается. Эта книга близко подходит к пониманию семейного процесса и способа, в кото¬ром события внешней семьи сходятся в том, что можно назвать «внутренней семьей». Иными словами, книга, называемая теперь «Символы трансформации» (CW5), не является текстом, далеким от опыта. Она посвящена вопросу: «Как, с психологи¬ческой точки зрения, растут люди?» В частности, они растут через интериоризацию - т. е. «забирание внутрь себя» - качеств, атрибутов и стилей жизни, которыми они еще не управляют как своими собственными. Откуда возникает это новое свойство? От родителей и других воспитателей. Но как это происходит? Здесь можно обнаружить пользу юнговских теорий об инцесте. Это характеристика человеческого сексуального желания, благодаря которой индивиду невозможно быть равнодушным к другому, который соответствует его сексуальным фантазиям или собственному источнику желаний. Определенная степень сексуально окрашенного интереса между родителями и детьми, которая не отреагируется и которая должна быть на уровне инцестуозной фантазии, необходима для двух индивидов в ситуации, когда ни один из них не может избежать второго.Инцестуозное желание заложено в том виде человеческой любви, без которого не может обойтись здоровый семейный процесс. То, что Юнг называл «родственным либидо», необходимо для интериоризации положительного опыта раннего периода жизни.При таком описании идей Юнга встает проблема реальности тех огромных различий между Фрейдом и Юнгом - особенно в области сексуальности, которые склонны видеть студенты. Но не только в ней. Фрейд известен своей теорией сексуальности, тогда как про Юнга говорят, что он избегал этой темы.Все, что я писал выше, направлено на выявление взаимосзязи юнгианских идей о сексуальности с некоторыми критически важными психоаналитическими предположениями, та¬кими как теория Жана Лапланша (1989) о главной роли coблазнения в раннем развитии. Более конкретно можно сказать, что юнгианская точка зрения на сексуальные злоупотребления с детьми возникает, когда эти злоупотребления понимаются как разрушительная дегенерация освобождения от «ннцестуозной фантазии», здорового и необходимого. Определение места сексуальным злоупотреблениям детьми в спектре человеческого поведения, таким образом, помогает снизить понятные моральные опасения, сопровождающие конструктивные размышления на данную тему, и открывает путь взаимодействия с этой проблемой.Нередко отмечается, что все здание современной психотерапии немыслимо без трудов Фрейда. Вероятно, во многих отношениях это так. Однако постфрейдистские психоаналитики занялись пересмотром, переформулировкой и развитием великого множества изначальных идей Фрейда - в результате многие из центральных положений и свойств современного психоанализа напоминают позиции, занимаемые Юнгом в ранний период его творчества. Это не означает, что мы можем приписать Юнгу всю ответственность за все интересные открытия современного психоанализа, или что он проработал современные проблемы столь же детально, как и психоаналитические мыслители. Но, как заметил Паул Розен (1976, с. 272): «Несколько ключевых фигур психоанализа могут сегодня пошатнуться, если аналитик представит взгляды, аналогичные взглядам Юнга в 1913 году». Такую фразу можно произнести после рассмотрения некоторых наиболее важных положений, в которых Юнг выступал в качестве своего рода предшественника современного развития, чаще связываемого с «постфрейдистскими» психоаналитиками.

1)Эдипова психология Фрейда центрирована на отце и не занимается возрастом младше четырех лет. Юнг же, напротив, развивал психологию, «основанную на матери», где влияниепрослеживается часто в значительно более раннем возрасте, даже в пренатальных событиях. Поэтому Юнга можно рассматривать как предшественника работ Мелани Клейн, британской школы теоретиков объектных отношений, таких как Ферберн, Винникотт, Гантрин и Балинт, и как создателя теории архетипов - этологических по своему происхождению - работ Боули о привязанности.

2)С точки зрения Фрейда, бессознательное создано подавлением, и это - личностный процесс, производный от жизненного опыта. С точки зрения Юнга, оно имеет коллективнуюоснову. Это означает, что бессознательное обладает врожденными структурами, которые сильно влияют на его содержание и, возможно, определяют его. Не только постъюнгианцы занимались развитием и модификацией теории архетипов. Если сделать обзор работ таких психоаналитиков, как Клейн, Лакан, Шпиц и Боули, то можно обнаружить такое же вниманиек пре-структурации бессознательного. То, что бессознательное структурировано как язык (точка зрения Лакана), мог бы с легкостью утверждать и Юнг.

3)Фрейд видел психологию человека в мрачных тонах, и, учитывая историю столетия, это представляется рациональ¬ной позицией. Однако настойчивость, с которой Юнг утверж¬дал о существовании творческого, целесообразного и неразрушительного аспекта человеческой психики, находит отклик и резонанс в работах таких авторов психоаналитиков, как Милнер и Райкрафт, а также в работах Винникотта об игре. Аналогичные связи можно найти с работами таких великих первопроходцев гуманистической психологии, как Роджерс и Маслоу.Утверждения, что психика знает, что для нее хорошо, что она способна к саморегуляции и даже к самоисцелению, приводит нас к самой сердцевине современных представлений об «истинной Самости», подобных, например, обнаруживаемым в последних работах Болласа.

4)Особенностью отношения Юнга к психопатологическим симптомам было то, что они рассматривались не только с причинно-следственной точки зрения, но также и в терминах скрытых от пациента значений - даже в терминах, «для чего» данный симптом предназначен2. Это предвосхищает школу эк¬зистенциального анализа и работы некоторых британских психоаналитиков, таких как Райкрафт и Хоум.

5)Современный психоанализ постепенно отходит от патриархального и фаллоцентристского подхода, подчеркивающего ведущую роль мужчины. Напротив, в психологии и психотерапии больше внимания уделяется «женственности» (что бы ни понималось под этим понятием). В последние два десятилетия возникли феминистский психоанализ и психотерапия. Не¬смотря на сомнения по поводу того, что «женственность» Юнга остается мужской «женственностью», можно провести параллели между феминистски ориентированным психоанализом и чувствительной к вопросам пола юнгианской и постъюнгианской аналитической психологией.

6)Еще в 1929 году Юнг обосновал клиническую полезность того, что было названо «контрперенос» - т. е. субъективной реакции аналитика на анализируемого. «Вы не можете не ока¬зывать влияния, если Вы являетесь субъектом влияния, -писал он, - и «контрперенос» является важным органом информации» (CW16, с. 70-72). Читатели, искушенные в проблемах психоанализа, знают, что современный психоанализ отказался от высказанной Фрейдом слишком резкой оценки (Фрейд, 1910, с. 139-151) контрпереноса как «собственных комплексов и внутреннего сопротивления аналитика», т. е. того, от чего следует избавиться. Юнга следует рассматривать в качестве одного из первопроходцев клинического использования контрпереноса, в одном ряду с Хейманом, Литтлом, Винникот-том, Сандлером, Ширлсом, Лангсом и Кэйзментом.

7) В процессе развития психоанализа значительно изменился способ восприятия клинического взаимодействия аналитика и анализируемого. Теперь психоанализ часто рассматривается как взаимодействие, трансформирующее обоих его участников. Личность и этическая позиция аналитика участвуют в анализе не в меньшей степени, чем профессиональные методы. Реальные отношения, как и терапевтический альянс, ткутся внутри и вне динамики переноса и контрпереноса. Современное название этого - «интерсубъективность». Юнговская алхимическая модель аналитического процесса является, одним словом, интерсубъективной.3 Здесь юнговские идеи базируются на том же фундаменте, что и взгляды Этвуда и Столороу, Гринсона, Когута, Лома, Митчелла и Алисы Миллер.

8)Эго больше не находится в центре как теоретического, так и практического плана психоанализа. Децентрация эго Лаканом разоблачает обманчивость фантазии о господстве и единстве личности, а представления Когута о биполярной самости также уводят далеко за пределы рациональной, упорядоченной конструкции Эго. Понимание пределов Эго-сознания и существования иных видов сознания предвосхищалось иде¬ей Юнга о Самости как целостности психических процессов, чего-то «большего», чем Эго, переносчика человеческих спо¬собностей вдохновения и воображения.

9) Смещение Эго освободило место для того, что может быть названо «субличностями». Теория комплексов, которые Юнг считал «осколками психики», расширяет подобную теорию диссоциации (Самуэлс, Шортер и Пло, 1986, с. 33 - 35). Мы можем сравнить стремление Юнга персонифицировать внут¬ренние деления психики с истинным и ложным «я» Винникот-та, а также с изменениями, произведенными Эриком Берном в транзактном анализе, где Эго, Ид, и Суперэго понимаются как относительно автономные образования. Направленное вообра¬жение, гештальтистская работа и визуализация вряд ли мыс¬лимы без вклада Юнга: «активное воображение» описывает зременную остановку контроля со стороны эго, «погружение» в бессознательное, а также внимательное наблюдение за тем, что открывается, либо с помощью рефлексии, либо с помощью определенных видов художественного самовыражения.

10)Многие современные психоаналитики стремятся установить разницу между такими понятиями, как «душевное здоровье», «психическая норма», «генитальность», с одной стороны, и тем, что можно определить как «индивидуацию», с другой. То есть существует, так сказать, разница между нормами адаптации, являющимися микрокосмом общественных ценностей, и поведением, которое высоко ценит индивидуальные отличия от нормы так же (или более) высоко, как и индивидуальную приверженность нормам. Хотя его собственные культурные ценности иногда критиковались как слишком элитарные, Юнг является действительно великим писателем на тему индивидуации. Среди психоаналитических писателей на эту тему можно отметить Винникотта, Милнера и Эриксона.

11)Юнг был психиатром и сохранял интерес к психозам на протяжении всей своей жизни. Еще во время своей работы в больнице Бургхельцли в Цюрихе он начинает утверждать, чтоявления, наблюдаемые при шизофрении, имеют реальные значения, которые может воспринять чувствительный терапевт. В этом отношении он предвосхитил Лэнга и его коллег-анти-психиатров. Окончательной позицией Юнга в 1958 году было предположение о существовании некоего биохимического «токсина», появляющегося при серьезных психозах, что привноситгенетический элемент в такие заболевания. Однако Юнг понимал, что это может лишь создать предрасположенность для индивида, с которой события жизни могут взаимодействовать,приводя либо к удачному, либо неудачному исходу. Здесь мыобнаруживаем предвосхищение современного психобиосоциального подхода к шизофрении.

12)Фрейд мог бы начать отсчет своей психологии из возраста четырех лет; Клейн начинает ее от рождения. Но до самого последнего времени только очень немногие психоаналитики пытались создать психологию всей жизни, которая могла бы включить в себя поворотные события середины жизни и по¬зднего возраста, а также понимание неизбежности смерти. Юнг это сделал. Такие авторы, как Левинсон, а также те, кто, подоб¬но Кюблер-Россу и Парксу, развивают психологию смерти, - все признают в значительной мере провидческий вклад Юнга.

13) Наконец, хотя Юнг полагал, что у детей от рождения есть отдельная личность, его идея о том, что детские проблемы восхо¬дят к «непрожитой психологической жизни родителей» (CW10, с. 25), предвосхищает многие открытия семейной терапии.Позвольте мне еще раз объяснить, зачем нужен такой catalogue raisonnee* (систематический католог с краткими пояснениями) роли Юнга как первопроходца современ¬ной психотерапии. Это нужно, поскольку его открыто называют шарлатаном и мыслителем, значительно зависимым от Фрей¬да. Я думаю теперь уместно спросить: «Почему все отмеченные выше параллели в большей или меньшей степени не замечают¬ся и не признаются в истории психоанализа, в обзорах психоаналитической мысли и работах отдельных психоаналитичес¬ких авторов?»4. Настало время для признания профессиональ¬ным сообществом - особенно преподавателями психотерапии и психологии - значительного вклада Юнга во все обозначен¬ные выше сферы. Главная цель данного сборника - определить место его идей внутри основного направления развития современного психоанализа.

Постъюнгианцы

Несмотря на попытку воздерживаться от психобиографии и попыток найти истоки возникновения предмета в истории жизни его основателя, до настоящего времени в фокусе моего повествования были, однако, собственные труды и тексты Юнга. Тем не менее, как я заметил ранее, со времени смерти Юнга в 1961 году произошел взрыв профессиональной творческой активности в аналитической психологии. В 1985 году (Самуэлс, 1985) я придумал ярлык «постъюнгианец». Меня побудили к этому главным образом мои собственные затруднения в области, казавшейся совершенно хаотической, где без какой-либо вспомогательной схемы различные группы и личности объединялись, расходились, а в некоторых случаях еще и снова сходились. Я намеревался обнаружить связь с Юнгом и традицией теории и практики, выросшей вокруг его имени, а также некоторую дистанцию или различия. Для того чтобы описать постъюнгианскую аналитическую психологию, я приме¬нил плюралистическую методологию, в которой скорее диспут, чем консенсус, допускается для определения области, область определяется дебатами и аргументами, угрожающи¬ми уничтожить ее, а не ядром общепринятых идей. Постъюнгианец - тот, кто может включаться в постъюнгианские дебаты, интересоваться и вдохновляться ими, участвовать в них на основе клинического интереса, либо - интеллектуального исследования, либо - комбинации обоих.На протяжении ряда лет, возможно с 1950 по 1975 годы, можно было просто считать, что существуют «Лондонская» и «Цюрихская» школа аналитической психологии. Первую счи¬тали «клинической», а вторую - «символической» по своим подходам. В середине 1970-х годов произошло два события, которые сделали географическое деление и предположительно взаимоисключающие термины «клинический» и «символический» более неприемлемыми в качестве описания области юнгианского анализа. По мере все более широкого вхождения своих выпускников в клиническую практику по всему миру, цюрихская школа оказывается в центре международного движения профессиональных аналитиков. В то же время работы лондонской школы, поначалу весьма спорные, начинают нахо¬дить признание за пределами Лондона. Другим усложняющим картину фактором стало появление в начале 1970-х годов тре¬тьей группы аналитиков и писателей, которые совершенно не стремились называть себя аналитическими психологами, предпочитая обозначать свою работу термином «архетипическая психология».В настоящее время существует три основных школы анали¬тической психологии: классическая школа, школа развития и архетипическая школа. Классическая школа включает в себя то, что было принято называть «Цюрих», а школа развития содержит то, что было принято называть «Лондон».Классическая школа стремится в целом работать теми спо¬собами, которые соответствуют методам работы самого Юнга, по крайней мере, тому, что про них известно. Но это не следует понимать как признание в том, что данный подход остановился в своем развитии. Возможны изменения и движение внутри, в общем классической традиции, подобную ситуацию можно обнаружить во многих дисциплинах.Школа развития пытается обнаружить взаимосвязь с неко¬торыми понятиями современного психоанализа, такими как акцент на важности раннего жизненного опыта и на деталях переноса и контрпереноса в аналитической сессии.Архетипическая школа, вероятно, больше не представляет собой клиническое сообщество. Ее основные авторы заимствовали у Юнга ключевую концепцию архетипа, используя ее в качестве основы для исследования и постижения глубинных измерений всех видов опыта воображения, будь то сновидение или фантазии во время бодрствования.Эти три школы следует изучать при помощи такой методологии, которая позволила бы обнаружить как их различия, так и нечто общее. Для этого следует представлять всю совокупность теоретических концепций и клинических практик. Каждая школа понимается как использующая всю эту совокуп¬ность, но выделяющая определенные элементы больше, чем другие. Преимуществом такого подхода является то, что он оставляет место для частичных совпадений между школами, допус¬кает существование огромных различий и вариаций между индивидуальными участниками (многие из которых не принадлежат всецело какой-то одной школе) внутри каждой школы, а также обеспечивает относительно быстрое и легкое принятие «горячих» проблем аналитической психологии для новичков-профессионалов или любознательных студентов и практиков, кото¬рые не собираются становиться целиком «юнгианцами».Я полагаю, что существует шесть основных понятий, которые, вместе взятые, определяют область постъюнгианской ана¬литической психологии. Первые три - теоретические:1.Архетип.2.Самость.3.Развитие личности от детства до старости.Следующие три - производные от клинической практики:1.Анализ переноса и контрпереноса.2.Символический опыт Самости при анализе.3.Приверженность всевозможным образам в том виде, в каком они сами себя презентируют.Полезным представляется сделать отступление, чтобы определить понятия «архетип» и «самость». Архетип, согласно Юнгу, это врожденный, наследуемый паттерн психологического представления, связанный с инстинктом. При активации архетипа, он проявляет себя в поведении и переживании (например, человек, который часто видит сон о «поглощающей матери» по всей вероятности имеет черты характера, относящиеся к такому архетипу). Теория архетипов прошла три стадии своего развития. В 1912 году Юнг написал о неких первичных образах, которые он обнаружил и в бессознательной жизни своих пациентов, и при самоанализе. Эти образы совпадали с основными темами различных культур, представленными всюду на протяжении истории человечества. Их основными качествами являются власть, глубина и автономность. Первичная образность обеспечила Юнгу эмпирическое содержание его теории коллективного бессознательного. Примерно в 1917 году он пишет о доминантных, ключевых точках психики, которые привлекают энергию и, таким образом, влияют на функционирование личности. Именно в 1919 году он впервые использовал термин «архетип», и сделал это, чтобы избежать утверждения, что он имеет содержание и не является не представимой, фундаментальной структурой, которая наследуется. Упор делался на архетип-сам-по-себе, совершенно отличный от архе-типических образов, тем, мотивов и паттернов. Архетип - это психосоматическая связь инстинкта и образа. Юнг не рассматривал психологию и воображение в качестве коррелятов или отражений биологических побуждений. Его утверждение, что образы вызывают цель инстинктов, подразумевает, что они заслуживают такого места. Любые образы являются до определенной степени архетипическими.В сочинениях Юнга слово «самость» (которое часто пишут с большой буквы) используется с 1916 года в нескольких различных значениях:1. Целостность психического.2. Тенденция психики функционировать как упорядоченный паттерн, приводящая к указаниям на цель и порядок.3. Тенденция психики создавать образы и символы чего-то «запредельного»: эго - образы Бога или героических персонажей, играющих эту роль, открывающие нам потребность и возможность роста и развития.4. Психологическое единство человеческого младенца при рождении. Это единство постепенно нарушается по мере того, как возрастает жизненный опыт, но служит как бы образцом для более позднего переживания целостности и интеграции. Иногда мать рассматривают в качестве «переносчика» детской самости. Это родственно процессу, который в психоанализе называется «отражением» («mirroring»).Возвращаясь к этим трем школам, я хочу охарактеризовать их в отношении этих трех теоретических и практических позиций.С точки зрения теории, я полагаю, что классической шко¬ле присущ следующий порядок приоритетных понятий: а) Самость; б) архетип; в) развитие личности.С точки зрения практики, я полагаю, что классической шко¬ле присущ такой порядок приоритетных понятий: а) символи¬ческое переживание самости; б) приверженность образам; в) анализ переноса и контрпереноса - хотя я допускаю, что некоторые аналитики могут поменять местами последние два пункта.Для школы развития порядок теоретических понятий мог бы быть следующим: а) развитие личности; б) Самость; в) архетип.Порядок клинических понятий для данной школы может быть таким: а) анализ переноса и контрпереноса; б) символическое переживание самости; в) приверженность образам - хотя, воз¬можно, некоторые аналитики школы развития могут поменять местами последние два.Для архетипической школы, с точки зрения теории, прио¬ритеты можно расставить так: а) архетип; б) Самость; в) развитие личности - однако архетипической школой не уделяется много внимания последним двум предметам.В клиническом контексте архетипическая школа обнару¬живает следующий порядок понятий: а) приверженность образам; б) символическое переживание самости; в) анализ переноса и контрпереноса.В мои намерения входило избежать упрощающей поляризации, подобной утверждению, что школа развития не интересуется приверженностью образам или что классическая школа не проявляет интереса к переносу и контрпереносу. То, что происходит при анализе, проводимом приверженцом одной школы, конечно, отличается от того, что происходит при ана¬лизе, проводимом представителем другой школы, но не до та¬кой степени, что можно утверждать о наличии двух разных видов деятельности или что можно противопоставить один другому.Установленный мной порядок в этих шести группах происходит из детального изучения утверждений и статей, написанных постъюнгианцами с целью полемики и самоопределе¬ния. Такие полемические статьи выявляют более отчетливо то, что определяет несогласия внутри юнгианского и постъюнги-анского сообщества, и я уже где-то заметил, что это обычно для психоанализа и глубинной психологии. Литература полемична и состязательна и может показаться приводящей в отчаяние оппонента, чьи новые идеи агрессивно отвергаются.5 Довольно отчетливо эту тенденцию обнаруживает история психоанализа, в частности, новая, ревизионистская история, которая начинает появляться.Вот несколько примеров полемики, на которую я ссылаюсь. Следующий отрывок взят из Джеральда Адлера, которого я склонен рассматривать как представителя классической школы:Мы делаем основное ударение на символической трансформации. Я хотел бы процитировать то, что Юнг сказал в письме к П.В. Мартину (20/8/45): «...основной интерес моей работы имеет отношение к нуминозному ...но дело в том, что нуминозное - этоСледующий отрывок - из редакторского введения к вы¬шедшему в Лондоне сборнику публикаций последователей школы развития: Понимание переноса является первым и основным предметомклинической практики... Затем, когда тревога по этому поводу начинает уменьшаться по мере приобретения клинического опыта и навыков, основным предметом становится контрперенос. Наконец... взаимодействие наиболее уместно определить как перенос-контрперенос. (Фордхам и др., 1974, с. X)Джеймс Хиллман, говорящий от имени архетипической школы, которого мы можем с полным правом назвать основателем этого направления, утверждает: Наиболее фундаментальный уровень реальности занимают образы фантазии. Эти образы являются изначальной активностьюсознания... Образы - это единственная реальность, которую мы постигаем непосредственно.(Хиллман, 1975, с. 174)В той же работе Хиллман развивает идею «первичности образов». Возможно ли метафоризировать эти школы и, таким обра¬зом, обнаружить, что они сосуществуют в уме любого постъюнгианского аналитика? Мы могли бы использовать схожую методологию, в которой расстановка приоритетов возникает в процессе соревнования и заключения сделок. Более того, мы должны помнить, что в настоящее время существует более чем две тысячи юнгианских аналитиков в двадцати восьми странах мира, и еще, вероятно, около десяти тысяч психотерапевтов и консультантов, юнгианцев по ориентации или находящихся под сильным влиянием аналитической психологии. Явно дебаты продолжаются на протяжении примерно сорока лет, а неявно - вероятно, лет шестьдесят. Многие практики теперь смогут интериоризировать такие дебаты и почувствовать возможность функционировать как представители классической школы, школы развития или архетипической школы, в зависимости от потребностей конкретного пациента. Либо анали¬тик может рассматривать свою ориентацию как, например, преимущественно классическую, но с явным присутствием компонента школы развития, или любой иной комбинации.Я надеюсь, что читатели также смогут принять данную модель в качестве отправной точки для рассмотрения многих проблем, поднимаемых в этом издании.Я возвращаюсь к первому из двух вопросов, с которых на¬чал: есть ли место для Юнга в академической науке? Как я уже сказал, в университетах многих западных стран снова возни¬кает значительный интерес к изучению Юнга. Главным основанием для этого является основанная на истории переоценка источников идей и практических методов Юнга, а так¬же его разрыва с Фрейдом. Начинают процветать литературная и художественная критика, испытывающие влияние аналити¬ческой психологии - хотя, следует сказать, они часто продол¬жают базироваться на чем-то механистическом и устаревшем в приложении юнгианской теории. Развиваются также антропологические, социальные и политические исследования, основанные не только на выводах Юнга, сколько на его интуиции относительно направлений изучения. Длительное время существует влияние Юнга на изучение религий.В качестве академической дисциплины психоаналитические исследования имеют более развитую организационную структуру, нежели юнгианские исследования, которые, действительно, только начинают развиваться. Поэтому для аналитических психологов может стать вероятным - следует сделать акцент на «может стать» - поиск мостиков между теми огромными пропастями, которые грозят разделить клиницистов и различного рода теоретиков внутри психоанализа.Если разделения - этого явно нездорового явления - удастся избежать в юнгианских исследованиях, то и академический, и клинический лагеря смогут лучше взаимодействовать друг с другом. Битва между конкурирующими группами за «присвоение» аналитической психологии не является ни желательной, ни необходимой. Каждая сторона может учиться у другой. На протяжении последних тридцати лет аналитическая психология сформировалась как здоровая, плюралистичная дисциплина. Пришло время для нее стать более осознанно междисциплинарной, а также активно утвердить собственное место в социокультурных дебатах на соответствующем уровне.

ПРИМЕЧАНИЯ

1.См. Самуэлс, 1993 для более полного обсуждения моих взглядовна антисемитизм Юнга, его предполагаемое сотрудничество с на¬цистами, а также на ответ юнгианского сообщества на подобныепредположения.2.См. Введение к Самуэлс (ред.), 1989, с. 1 - 22 для более полногорассмотрения идей Юнга о «телеологии» симптомов и психотера¬пии в целом.3.См. Самуэлс, 1989, с. 175 - 193 для более полного рассмотренияюнговой алхимической метафоры аналитического процесса.'4.Изложение этой проблемы в «стандартной» истории см. Гей, 1988.5.О моей теории о плюрализме в глубинной психологии см. Самуэлс,1989.6.Джеральд Адлер, неопубликованное публичное утверждение вре¬мен наибольшего институционального раскола в юнгианском миреЛондона.

БИБЛИОГРАФИЯ

Fordham, Michael, et al. (eds.) (1974). Technique in Jungian Analysis. London: Heinemann.Freud, Sigmund (1910). «The Future Prospects of Psycho-analytic Thera¬py.» In The Standard Edition of the Complete Psychological Works of Sigmund Freud, 24 vols., ed. J. Strachey. London: The Hogarth Press, 1953 - 74, vol. II.Gay, Peter (1988). Freud: A Life for Our Time. London: Dent.Hillman, James (1975). Loose Ends. Dallas: Spring Publications.Hudson, Liam (1983). Review of Storr (ed.), 1983. Sunday Times, London, 13 March 1983.Jung, C. G. (1912). Psychology of the Unconscious: A Study of the Transformations and Symbolisms of the Libido, trans. Beatrice Hinkle. CW B. Ed. W. McGuire, 1984. 1918). «The Role of the Unconscious,» CW1Q. 1946). The Psychology of the Transference, CW16. lapianche, Jean (1989). New Foundations for Psychoanalysis, trans. DavidMacey. Oxford: Blackwell.P.oazen, Paul (1976). Freud and His Followers. London: Penguin. Samuels, Andrew (1985). Jung and the Post-J ungians* London and Boston:Routledge & Kegan Paul. 1989). The Plural Psyche: Personality, Morality and the Father. Londonand New York: Routledge.1993). The Political Psyche. London and New York: Routledge. Si.iiuels, Andrew (ed.) (1989). Psychopathology: Contemporary JungianPerspectives. London: Karnac; New York: Guildford Press, 1990. Samuels, Andrew, Shorter, Bani, and Plaut, Fred (1986). A Critical Dictionary of Jungian Analysis. London and Boston: Routledge & Kegan Paul. Anthony (ed.) (1983). Jung: Selected Writings. London: Fontana.

I. Теоретические предпосылки аналитической психологии

Клэр Дуглас. Исторический контекст аналитической психологии.

Согласно многим, наиболее оригинальным, широко образованным и глубокомысленным из аналитических психологов (например, Ellenberger, 1970; Rychlak, 1984; Clarke, 1992), Юнг жил в эпоху, научное мышление и популярная культура которой образовали почву для прорастания аналитической психологии. Только в последнее время аналитическая психология стала предметом изучения в исторической перспективе, которая показала ключевое положение Юнга - основной фигуры в психологии и истории идей. Оценка Юнга Генри Элленбергером (Ellenberger, 1970) оставалась единственной многие годы среди растущего числа современных ученых. Кларк и Уланов (Clarke, 1992; Ulanov, 1992) определяют важнейшее место, которое занимали идеи Юнга в философском течении своего времени; Келли (Kelley, 1991) описывает Юнга как одного из четырех исследователей, сделавших основные вклады в современное знание о бессознательном; Моаканин, Азиз, Шпигельман и Кларк (Moacanin, 1986; Aziz, 1990; Spiegelman, 1985, 1987, 1991; Clarke, 1994) исследуют отношение Юнга к восточной психологической и религиозной мысли; а Хеллер, Мэй, Сегал и Шаре (Hoeller, 1989; May, 1991; Segal, 1992; Charet, 1993) прослеживают корни Юнга в гностике, алхимии и европейской мистике.Юнг создал свои теории в определенную историческую эпоху, пропустив широкий спектр дисциплин через фильтр собственной психологии и синтезировав их. Эта глава кратко рассматривает развитие и образование Юнга, фокусируясь на том, что взял Юнг из философии и психиатрии Романтизма, глубинной психологии, алхимии, религии и мистики, и как это все повлияло на аналитическую психологию.Юнг считал, что все психологические теории отражают личностную историю своих создателей, говоря, что «наш способ смотреть на мир определяется тем, кто мы такие» (CW 4, р.335). Сам Юнг вырос в немецкоговорящей части Швейцарии в последнюю четверть девятнадцатого века. Хотя в течение его жизни (1875 - 1961) почти весь мир был в разброде, разрываясь националистическими и мировыми войнами, Швейцария оставалась сильной, свободной, демократической и мирной федерацией, успешно справлявшейся с пестротой языков и этнических групп. Влияние родины Юнга на развитие его характера особенно часто освещалось через влияние его отца, ограниченного в чувствах протестанта (van der Post, 1975; Hannah, 1976; Wollf-Windegg, 1976). Швейцарское гражданство дало Юнгу чувство ежедневного распорядка и стабильности, но прагматический, индустриальный швейцарский характер контрастирует с другой стороной его характера и с романтической топографией Швейцарии (McPhee, 1984). Швейцария - географически пестрая страна с тремя широкими речными долинами, разделенными горами, которые возносятся до пяти тысяч метров над уровнем моря. Более четверти площади страны покрыто водой в виде ледников, рек, озер и бесчисленных водопадов; 70% оставшейся земли, на которой вырос Юнг, занято лесами и лесопосадками.Аналитическая психология, вместе с характером Юнга, объединяет, или, во всяком случае, образует конфедерацию, аналогичную соединению буржуазного швейцарского характера с его романтическим местообитанием. Рациональная и светлая часть (которую Юнг в своей биографии, опубликованной в 1965 году, называет личностью номер один1) аккуратно размечает аналитическую психологию и представляет ее психотерапевтический сценарий, основанный на эмпирическом опыте. Второй источник влияния напоминает природу Швейцарии своим интересом к вершинам и глубинам души (он напоминает юнговскую личность номер два). Эта вторая часть чувствует себя как дома в бессознательном, тайном и скрытом, которое проявляется в герметической науке и религии, в оккультизме, в фантазиях и снах. Сочетание в себе этих двух аспектов помогло Юнгу исследовать бессознательное и создать провидческую психологию, оставаясь на научной основе. Аналитическая психология по-прежнему с трудом удерживает напряжение между этими противоположностями, порождая различные школы, учения или даже расколы, бросающиеся вначале в одну крайность, а затем в другую (Samuels, 1985).Семья Юнга происходит из хорошо образованных и зажиточных горожан. Хотя отец Юнга был довольно бедным сельским священником, отец его отца, базельский врач, был известным поэтом, философом и ученым, а мать Юнга вышла из базельского рода известных теологов. Юнг получил широкое и основательное образование, так редко встречающееся сегодня. Это была целостная школа в протестантской теологической традиции, с классической греческой и латинской литературой, европейской историей и философией.Университетские преподаватели Юнга почти религиозно верили в возможности позитивистской науки и методологии. Позитивизм, как наследник эпохи Просвещения, был философией, глубоко соответствующей швейцарскому характеру; он фокусировался на силе разума, экспериментальной науки и изучении общих законов и твердых фактов. Он давал истории линейный, прогрессивный и оптимистический характер, восходящий к классическим идеям Аристотеля в изложении Вильгельма Вундта, немецкого отца научного метода. Позитивизм широко проник в современную мысль, войдя в такие различные области, как дарвиновская теория эволюции, ее применение к человеческому поведению современными психологами, или марксистская политэкономия (Boring, 1950).Позитивизм дал Юнгу бесценные навыки в эмпирической науке и уважение к ней. Медико-психиатрическое образование Юнга ясно проявляется в его эмпирических исследованиях, тщательных клинических наблюдениях и историях случаев, его диагностических умениях, в формулировании проективных тестов. Эта жесткая научная установка, хотя и имела ключевое значение, была не настолько определяющей для Юнга и для большинства его учеников, как романтическая философия, которая, как контрастная линза, отражала географию Швейцарии и давала драматичный, многоуровневый взгляд на мир. Романтизм, вместо того, чтобы заниматься объективным и конкретным, повернулся к иррациональному, к внутренней, индивидуальной реальности, к исследованию неизвестного и таинственного: мифов, древних царств, экзотических стран и народов, герметических религий, измененных состояний сознания (Ellenberger, 1970; Gay, 1986). Романтическая философия оставила линию ради круга, начав исследовать объект с разных граней и перспектив. Романтизм предпочел платонические идеалы аристотелевым классификациям и сфокусировался на неизменных, стоящих за рациональным миром, идеальных формах, а не на накоплении фактов.Исторически можно проследить Романтизм от досократовских философов Пифагора, Парменида и Гераклита, через Платона, к Романтизму начала XIX века и его возрождению к концу этого века. Платон предполагал существование неких изначальных прообразов (которые Юнг позже назвал архетипами) и то, что люди - лишь бледные их тени. Среди этих прообразов было изначальное, полное, двуполое человеческое существо. В дни молодости Юнга идеал этой изначальной целостности отдавался в романтической вере в единство всей природы. В то же самое время романтики остро чувствовали собственную отделенность от природы и тосковали по идеалу. Поэтому в Романтизме получили выражение трансцендентальная горечь по утраченному Эдему, по бессознательному, по глубине, эмоциям и простоте, которая, в свою очередь, вела к изучению мира внешней природы и внутренней души.С подъемом Романтизма мужчины стали исследовать не только неизвестные континенты и самих себя, но изучать и переоценивать то, что они считали своей противоположностью, - женщин: тех, кого они наделяли бессознательным, иррациональным, глубиной и эмоциями, запретными для рационального мужчины. Рекламируя позитивистскую науку, многие, тем не менее, вместо нее культивировали теории, основанные на сексуальном Романтизме. В воображении ученых и писателей женщины были таинственными завораживающими «Другими», чью хрупкость и романтическую ранимость мужчины не могли себе позволить. В то же время, они полагали, что женщины обладают мистическими психическими силами, которые часто редуцировались до эротических и деструктивных.Реальное возрастание возможностей женщин и их требования эмансипации во второй половине XIX века еще больше усилили амбивалентность и тревожность мужчин. В Европе и США женщины начали непрекращающуюся борьбу за образование и независимость (в Швейцарских университетах до 90-х годов прошлого века женщин не было). В качестве студента-медика и философа Юнг подвергся влиянию этого потока романтического воображения и его иллюзий в отношении женщины. Как и его собратья-романтики, Юнг был глубоко увлечен женственным, но при этом его отношение к этому оставалось амбивалентным. Он признавал собственную женскую часть, изучал ее и окружающих женщин через затуманенные стекла Романтизма и, соответственно, формулировал свои теории (Ehrenreich and English, 1979; Gillbert and Gubar, 1980; Gay, 1984, 1986; Douglas, 1990, 1993).Романтическая наука развила интерес в отношении человеческой психопатологии и паранормальных явлений. Она привела к развитию многих дотоле неизвестных областей и помогла породить новые профессии, такие как археология, антропология и лингвистика, а также межкультуральные исследования мифов, сказок и эпосов. То же романтическое изумление и амбивалентность, что и в отношении женщин, влекла белых мужчин-протестантов к иным расам и культурам. Это было естественно для того времени и той культуры, в которой возникла аналитическая психология, но сейчас эта ситуация существенно изменяется.Юнг думал о карьере археолога, египтолога, зоолога, но выбрал медицину в качестве лучшего способа поддержки своей только что овдовевшей матери и юной сестры (Bennet, 1962). Его чтение психопатологии Крафта-Эбинга с интригующими описаниями случаев определило его специализацию в психиатрии (Jung, 1965). Психиатрия дала площадку для синтеза его различных интересов. Позитивизм и Романтизм слились в образовании и миросозерцании Юнга таким образом, что он смог использовать самые развитые методы мышления и научной точности для установления реальности иррационального. Ученые его времени разрешали себе исследовать иррациональное вовне себя, будучи в полной уверенности в собственной рациональности и научной объективности. Именно романтический гений Юнга, его Личность номер два позволила ему понять, что люди, включая его самого, могут быть одновременно «западными, современными, земными, цивилизованными и нормальными, но также и примитивными, архаичными, мифическими и сумасшедшими» (Roscher and Hillman, 1972).В то время, когда Юнг формулировал свои теории, позитивистская методология присоединилась к романтическому поиску новых миров, породив поразительный расцвет немецкой науки и искусства, который сравнивали с золотым веком греческой философии (Dry, 1961). Германия стала центром возникновения новых идей: шли поиски истоков человечества археологией и антропологией, параллельно шел сбор и реин-терпретация немецкого эпоса и сказов такими людьми, как Вагнер и братья Гримм. К концу XIX века мифопоэтические, эротические и драматические элементы Романтизма стали темами для популярной литературы и продвинули дальше романтическую завороженность иррациональным и измененными состояниями сознания. Романтизмом были вдохновлены книги Гюго, Бальзака, Диккенса, По, Достоевского, Мопассана, Ницше, Уайльда, Стивенсона, Пруста. Будучи швейцарским студентом, Юнг говорил и читал на немецком, французском и английском, так что он имел доступ ко всем этим писателям, так же как и к популярной литературе своей страны.Конец XIX и начало XX века стали эпохой непревзойденного творчества. Энтузиазм Юнга подпитывался ферментами брожения в науке и философии, которые он изучал, в психологических текстах и романах, которые он читал, в разговорах с друзьями. Юнговскую эрудицию можно оценить по ее важной роли в создании аналитической психологии. Пожалуй, его виртуозность первопроходца лучше всего видна в серии семинаров, которые он провел в 1925 - 1939 годах, где он посвящал аудиторию в новый мир души, открываемый им, в найденные психологические сокровища, в поразительные меж-культуральные параллели, присутствующие повсюду (Douglas, forthcoming). В этих семинарах, как и во всех 18 томах собрания сочинений, Юнг играет с идеями с романтическим размахом. Сила Юнга и его невероятная креативность - неотъемлемая часть аналитической психологии, требующей равно живой и творческой реакции. Юнг никогда не хотел, чтобы аналитическая психология стала набором догм. Он хотел, чтобы его идеи были понятны и отражали эпоху, в которой он жил: «то, что происходит в определенный момент, неизбежно имеет качества, особые для этого момента» (CWn, p. 592). Значительная часть его утонченности потеряна для современного не столь широко образованного читателя, но это было важной частью его характера и духа того времени. Как истинный исследователь, Юнг осознавал пределы своих знаний; он писал, что, как любой первопроходец, находится в невыгодном положении:«Идешь по неизвестным областям, спотыкаясь; уводят прочь аналогии, и ты навсегда теряешь нить Ариадны; переполняют новые впечатления и новые возможности; а худший недостаток, - что только в конце узнаешь, что же нужно было знать в начале».(CW18, p. 521)Прослеживать источники аналитической психологии - трудное дело, так как требует знания философии, психологии, истории, искусства и религии. Ниже приводится краткий синопсис идей тех романтических философов, которые играли важные роли в формировании юнговских теорий [Ellenberger, 1970; Ulanov, 1992; Clarke, 1992 содержат более глубокие исследования источников).Теории Канта, Шиллера, Гегеля и Ницше были особо значимы в формировании юнговской теоретической модели через диалектику и игру противоположностей. Юнг считал, что жизнь самоорганизуется во взаимодействии фундаментальных противоположностей, так как «жизнь, будучи энергетическим процессом, нуждается в противоположностях, поскольку без противоположностей нет энергии» (CWn, p. 197). Он также видел, что каждая крайность содержит зародыш своей противоположности или находится с ней в близком родстве. Для Юнга пары противоположностей - гегелевский тезис и антитезис - являются полноценными точками зрения, как и синтез, к которому они оба ведут.Достаточно много обсуждалось, чем Юнг обязан Иммануилу Канту (1724 - 1804) и Георгу Вильгельму Гегелю (1770 - 1831). Юнг считал себя последователем Канта и писал, что «самые мои большие путешествия в области мысли - это изучение Канта и Шопенгауэра» (CW lg, p. 213). Удивительно, но он отрицал влияние на себя Гегеля. Тем не менее, Юнг широко использовал гегелевскую диалектику и часто писал об истории и о психическом развитии, которые происходят во взаимодействии противоположностей, где тезис встречает антитезис и порождает синтез, новое третье. Гегелевская концепция о новом третьем проявилась в юнговской формулировке о роли «трансцендентальной функции» в индивидуации.2 Юнг также родственен Гегелю в их общей вере, что божественное находится внутри человека, а также в убежденности реальности зла.Юнг часто говорил о Канте как о своем предшественнике. Помимо интереса Канта к парапсихологии, которая поддерживала собственный интерес Юнга, он считал себя в долгу перед Кантом за развитие значительной части идей, на которых была построена его теория архетипов. Кант, как неоплатоник, считал, что наше восприятие мира подчиняется платоновским идеальным формам. Кант писал, что реальность существует только через наше восприятие, которое структурирует вещи согласно базовым формам. Таким образом, путь к любому объективному знанию лежит через кантовские категории (Jarrett, 1981). С другой стороны, Юнг и Кант равно противоположны в своем движении: кантовские вещи-в-себе, внутренние категории начинаются с сенсорных данных, которые дальше структурируются человеческим разумом, из чего Кант заключает, что ничто в разуме не является реальным; Юнг же, наоборот, начинает с архетипов и воображения и действительно верит в их объективность, как и в реальность души (de Voogt, 1977 and 1984). Для разрешения этого противоречия можно представить Юнга как неокантианца, поскольку он расширяет кантовскую мысль, добавляя к ней чувство реальности истории и культуры (Clarke, 1992). Архетипы, к примеру, - это идеальные формы, которые никогда не могут быть познаны в своей целостности, но только могут быть одеты так, что становятся видимыми и современными. Юнг считал, что «вечная истина нуждается в человеческом языке, который меняется вместе с духом времени... только в новой форме она может быть понята по-новому» (CW)6, p. 196).У Юнга гораздо больше общего с Иоганном фон Гете (1749 - 1832), чем с Кантом: у него было сильное родство с идеями Гете, которого он считал своим предшественником (и даже возможным предком). Кроме общего с Юнгом поляризованного взгляда на мир, Гете исследовал вопрос о зле через образы и символы. Как и Юнга, его интересовала возможность человеческой метаморфозы и отношение мужского начала к женскому. Юнг часто ссылался на «Фауста», где Гете изобразил борьбу Фауста со злом и его усилия по поддержанию внутри себя напряжения противоположностей.Идеи Юнга о коллективном бессознательном, архетипах и особенно о сизигии анимы-анимуса частично отталкивались от беспокойной философии Ф. В. фон Шеллинга (1775 - 1854), его концепции мировой души, объединяющей дух и природу, и его идеи полярных мужских и женских качеств вместе с изначальной бисексуальностью человека. Фон Шеллинг, как и другие философы-романтики, подчеркивал динамику игры противоположностей в эволюции сознания.Юнг воздавал должное многим из этих философов, но особо важными своими предшественниками считал Карла Густава Каруса (1789 - 1869) и Артура Шопенгауэра (1788 -- 1860) (Jung, 1965). Карус описывал творческие, автономные и лечебные свойства бессознательного. Он представлял жизнь души как динамичный процесс, в котором сознание и бессознательное взаимно компенсируют друг друга и где сны играют восстановительную роль в психическом эквилибриуме. Карус также описал тройственную модель бессознательного - полный абсолют, частичный абсолют и относительное, - предугадав юнговские концепции об архетипическом, коллективном и личностном бессознательном. Шопенгауэр был героем Юнга-студента; его пессимистический angst*(страх) пульсировал внутри юнговского Романтизма (Jung, 1965). Этот романтический angst заставил их обоих сфокусироваться на иррациональном в человеческой психологии, а также на том, как действует воля, вытеснение и инстинкты, несущие в цивилизованный мир по-прежнему варварскую энергию. Шопенгауэр отверг декартовский дуализм во имя целостного романтического видения мира, хотя он описал эту целостность как переживаемую через одну из двух противоположностей: слепой «воли» или «идеи». Шопенгауэр, вслед за Кантом, верил в абсолютную реальность зла. Он подчеркивал важность воображения, снов и бессознательного в целом. Шопенгауэр синтезировал и уточнил неоплатонический взгляд романтической философии на базовые изначальные прообразы, что, в свою очередь, вдохновило юнговскую теорию архетипов. Идея Шопенгауэра о четырех функциях, с противопоставлением мышления и чувства, оказала явное влияние на юнговскую теорию типологии (их общий предшественник Фридрих Шиллер (1759 - 1805) со своей типологией поэтов и поэзии также внес вклад в юнговскую работу). Они оба - и Шопенгауэр, и Юнг - глубоко занимались этическими и моральными проблемами; оба изучали восточную философию; оба верили в возможность и необходимость индивидуации.Земляк Юнга Якоб Бахофен (1815 - 1887) был известным ученым и историком, занимавшимся мифами и значением символов, подчеркивая их огромное религиозное и философское значение. В своей фундаментальной работе «Das Mutterrecht» («Закон Матерей») Бахофен утверждал, что человеческая история проистекает из недифференцированного и полиморфного гетерического (hetaeric) периода, через древний матриархат и следующее за ним время дестабилизации, к патриархату и вытеснению памяти о прежних эпохах. Юнг также горячо интересовался символами матриархата и считал матриархат как минимум этапом в развитии сознания. В своем предисловии к «Происхождению и истории сознания» Эрика Нойманна, который во многом следовал за Бахофеном, Юнг писал, что эта работа помещает аналитическую психологию на твердую эволюционную основу (CW lg, pp. 521 - 522). Юнговские идеи о женственном, особенно в последних работах по алхимии, часто отражают романтический идеализм Бахофена и Нойманна. Каждый из них всю жизнь занимался древней историей и вопросами женского начала; каждый чувствовал, что в основе различных культур и обществ лежат определенные постоянно повторяющиеся изначальные паттерны.Фридрих Ницше (1844 - 1900) принял идею Бахофена о первичности матриархата, но переопределил сущность матриархата и патриархата в дуализм дионисийского и аполлонического. Юнг использовал труды и Бахофена, и Ницше, чтобы создать свое собственное понимание истории и прояснить свою теорию архетипов. Ницше ясно понимал трагическую двусмысленность жизни и одновременное присутствие и хорошего, и плохого в любом человеческом взаимодействии. Эти представления, в свою очередь, значительно повлияли на идеи Юнга о происхождении и эволюции цивилизации. Они оба смотрели в будущее, веря, что индивидуальная мораль начинает переходить на новую ступень, где нет противопоставления добра и зла. Юнг черпал вдохновение в словах Ницше о важности снов, фантазии, творчества в здоровом развитии. На аналитическую психологию также оказало влияние то, как Ницше описывал душевную работу по сублимации и подавлению; его яркие описания силы инстинктов секса и саморазрушения; его смелые исследования темных сторон человеческой души, особенно негативизма и отрицания. Кроме того, на Юнга производило впечатление глубокое понимание Ницше иррациональных теневых сил, скрывающихся под покровом цивилизации, и его готовность сражаться с ними; эти силы Ницше описывал как дионисийские, а Юнг - как часть индивидуальной и коллективной тени (Jung, 1934-39; Frey-Rohn, 1974). Сделанные Ницше описания тени, персоны, сверхчеловека и мудрого старца были приняты Юнгом как конкретные архетипические образы.Помимо романтической философии, второй источник мощного влияния на аналитическую психологию - романтическая психиатрия, изучавшаяся Юнгом. Среди наиболее значимых для Юнга идей были: роль вины и греха в душевных расстройствах, а также лечение, основанное на конкретном индивидууме, а не на теории, в описании Д. Хайнрота (J.C.A. Heinroth, 1773 - 1843); представление Д. Гуслэйна (J.Guislain, 1793 - 1856), что тревожность образует корни болезней; убеждение К. Иделера (K.Ideler, 1795 - 1860) и Генриха Нойманна (Heinrich Neumann, 1814 - 1884), что неудовлетворенные сексуальные импульсы порождают психопатологию. Но для аналитического психолога важнее все же не приписать себя в лагерь неоплатоников или романтиков, а найти свое место в длинном ряду духовных целителей, дело которых - влияние одной души на другую (перенос - контрперенос). Этот ряд можно проследить (например, Ellenberger, 1970 and Kelly, 1991) от древних (и современных) шаманов к экзорцизму священников, через теорию животного магнетизма Антона Месмера (1734 - 1815), через использование некой магнетической субстанции, связующей целителя с исцеляемым, к использованию гипноза в терапии в начале XIX века. В XIX столетии этот ряд продолжили Огюст Лебо (Auguste Liebeault, 1823 - 1904) и Ипполит Бернгейм (Hippolyte Bernheim, 1840 - 1919), использовавшие гипнотическое внушение и построение несущих заботу взаимоотношений между доктором и пациентом.Лебо и Бернгейм были основоположниками группы психиатров, которые стали известны как французская школа Нанси, и чьи последователи разнесли гипноз по Германии, Австрии, России, Англии и США. Знаменитые гипнотические демонстрации, которые проводил Жан-Мартин Шарко (1835 - 1893) в Сальпетриери в Париже с женщинами, у которых диагностировали истерию, продолжал эту цепочку; эти демонстрации также показали, как легко гипноз может сойти с рельсов науки благодаря манипуляциям, предубежденности экспериментатора и тяги к хорошо поставленному спектаклю (Ellenberger, 1970).Фрейд, будучи студентом, один семестр обучался у Шарко; Юнг, в свою очередь, проучился в течение семестра у Пьера Жане (1853 - 1947). Жане, конечно, не был романтиком, но повлиял на Юнга своими классификациями основных форм душевных расстройств, своим вниманием к двойственным личностям, навязчивым идеям и потребностям невротических пациентов «тонуть» в своем подсознании. Жане также можно назвать отцом катарсического метода в излечении неврозов; он первый определил феномены диссоциации и комплексов (Ellenberger, 1970; Kelly, 1991). Пример Жане помог уже тогда достаточно сильному чувству преданности делу у Юнга, а также пониманию важности взаимоотношений между доктором и пациентом. Жане повлиял на Юнга как клиницист и глубокий психолог значительно сильнее, чем Фрейд (чье влияние на Юнга будет обсуждаться в следующей главе).Значительная часть того, что читал Юнг во время своей медицинской подготовки, касалась различных форм множественных личностей, трансовых состояний, истерии и гипноза, - все это демонстрировало влияние одной души на другую в понимании романтической психиатрии. Юнг принес этот интерес в свою работу и свои лекции, а также в диссертацию, написанную о кузине-медиуме (Douglas, 1990). Вскоре после защиты диссертации Юнг начал работать в Цюрихской психиатрической клинике Бургхельцли, которая в то время была известным центром по изучению душевных расстройств. Ее возглавлял Огюст Форель (Auguste Forel, 1848 - 1931), который обучался гипнозу у Бернгейма; Форель обучал этому Йогана Блойлера (Eugen Bleuler, 1857 - 1939), который возглавил клинику, когда Юнг стал работать там заведующим отделением. Юнг жил в Бургхельцли с 1902 по 1909 год, ежедневно тесно общаясь с душевнобольными пациентами. Блойлер и Юнг оба читали работы Фрейда, и именно тогда исследования Юнга заинтересовали Фрейда, и начался период плодотворного сотрудничества, который длился с 1907 по 1913 год.На книгу Юнга, которая привела к разрыву с Фрейдом, «Психология Бессознательного», позже переделанную в «Символы Трансформации», повлияло изучение Жустины Кернер (Justinus Kerner, 1786 - 1862) - психотической пациентки с необычайными мифопоэтическими способностями. Более прямое влияние оказал Теодор Флурно (Theodore Flournoy, 1854 - 1920), который изучал медиумов Женевы, особенно описания женщины, которой он дал псевдоним Хелен Смит; Флурно описал ее трансовые путешествия в книге «Из Индии на планету Марс» (1900). Юнг внимательно изучил еще одну воображаемую сагу, записки, посланные к Флурно некой мисс Франк Миллер; это стало предисловием к его теориям архетипов, комплексов и бессознательного. Хотя Юнг в своей автобиографии признает влияние на себя Флурно, сейчас это влияние пересматривается (например, Кегг, 1993; Shamdasani, work in progress).Итак, романтическое любопытство к одержимости, множественным личностям, мудрецам, медиумам усиливало внимание аналитической психологии к мифопоэтическому воображению и способам исцеления, задействующим коллективное бессознательное. Что бы ни использовали эти целители - заклятия, психотропные препараты, молитвы, магнетизм, пещеры, деревья или столы, - они все действовали в измененных состояниях сознания, которые соединяли одну душу с другой, и использовали разные пути, по которым целитель и пациент входили в этот огромный, всеприсутствующий и таинственный коллективный мир.В то время, когда Юнг был студентом, оккультизм и парапсихологические феномены были вполне достойным и привычным объектом для научного изучения. Вообще, многие оригинальные работы по глубинной психологии имели у своих истоков исследования в парапсихологии (Roazen, 1984). В этом также эхом отдавался интерес и опыты его матери с паранормальными явлениями. Юнг писал о собственных связях с этим миром в своей автобиографии (1965); постмодернистская наука сейчас опять возвращается к подобным исследованиям (E.Taylor, 1980, 1985, 1991). Через родственников по матери Юнг вошел в группу базельцев, устраивавших спиритические сеансы. В бытность студентом, Юнг много читал о паранормальном и оккультном. В своей автобиографии Юнг рассказывал о психических феноменах, которые он пережил в детстве, а также о слышанных им народных историях о духах. После того, как он нашел книгу по спиритизму на первом курсе, он перечитал все, что смог найти, по оккультизму (Jung, 1965, р.99). В своей автобиографии он упоминает книги о паранормальных явлениях немецких романтиков, а также делает ссылки на подобные места у Кернера, Сведенборга, Канта, Шопенгауэ- pa. В неопубликованной рукописи (которая сейчас находится в архивах библиотеки Countway в Бостоне) Юнг пишет более подробно о том, что он взял у Флурно и Вильяма Джеймса.Юнг принес этот интерес к психическим феноменам в свою работу и свои лекции, а также в диссертацию (Ellenberger, 1970; Hillman, 1976; Charet, 1993). Через диссертацию Юнга, его описания случаев, семинары и статьи о синхронизации 1см. CW g, pp. 417 - 531), паранормальное вошло в аналитическую психологию как возможная форма подхода к коллективному и индивидуальному бессознательному. Тем не менее, в эпоху доминирования позитивистской науки эта открытость к большим возможностям мира сделала аналитическую психологию проблематичной и привела к тому, что Юнга часто отвергали как ненаучного и мистического мыслителя. Интерес и наблюдения Юнга в парапсихологии добавляют в аналитическую психологию богатую, но скользкую область, которая требует внимания, отвечающего увеличенным требованиям к сегодняшним научным знаниям.Мать Юнга дала ему понятие не только об оккультизме, но и о восточных религиях. В своей автобиографии Юнг вспоминает, как в раннем детстве мама читала ему истории о восточных религиях из богато иллюстрированной детской книги Orbis Pictus и как его привлекли иллюстрации Брамы, Шивы и Вишну (1965, р. 16). Романтические философы, которых Юнг изучал в университете, поддерживали этот интерес, так как их влекло все экзотическое и азиатское. Юнг вначале смотрел на Восток глазами этих философов, особенно Шопенгауэра; только позже, когда углубилось его знание первоисточников, его взгляды стали более точными и психологичными (Coward, 1985; May, 1991; Clarke, 1994).Во взрослом состоянии у Юнга было три проводника и компаньона в изучении восточных философий и религий. Первой была Тони Вульф; ее отец был синологом и передал ей свой интерес и знания о Востоке. Она помогала Юнгу проводить библиотечную и исследовательскую работу до тех пор, пока сама не стала аналитиком. В сложный период после разрыва с Фрейдом Вульф помогала Юнгу сохранить равновесие, во многом делая это с помощью восточных философий. Юнг испытал облегчение, обнаружив, что его мятущиеся внутренние образы и попытки овладеть ими с помощью рисования и активного воображения очень похожи на некоторые религиозные образы и медитативные техники восточной философии. Следующая книга Юнга - «Психологические типы» (CW 6, 1921) - показывает хорошее знание первичных и вторичных текстов индийцев и даосов и включает в себя их понимание игры противоположностей. Вторым влиятельным в этом отношении лицом для Юнга стал Герман Кейзерлинг, который основал Школу Мудрости в Дармштадте, где Юнг читал лекции в 1927 году. С этого времени до смерти Кейзерлинга в 1946 году они поддерживали активную переписку, а также встречались, чтобы поговорить о религии и Востоке. Главное направление мыслей Кейзерлинга заключалось в необходимости диалога между последователями западной и восточной мысли и в духовном возрождении, которое может произойти от синтеза этих двух систем. Третьим «восточным» человеком для Юнга был Ричард Вильгельм, немецкий ученый, работавший в Китае, который перевел такую китайскую классику, как «И-Цзин» и «Секрет золотого цветка». Юнг писал предисловия для обеих книг. В этих комментариях содержатся некоторые из самых точных наблюдений Юнга о связи аналитической психологии и восточной герметической традиции (Spiegelman, 1985 and 1987; Kerr, 1993; Clarke, 1994).В своих поздних трудах Юнг указывал на многие моменты, где восточная философия смыкалась с аналитической психологией и питала ее. Он изучал различные индийские системы йоги, особенно Веданта-йогу, буддизм японских мастеров Дзэн, китайских даосов, тибетскую тантру. Коротко говоря, он обнаружил, что восточная философия, как и аналитическая психология, ценила бессознательное и глубоко его изучала; подчеркивала важность внутренней жизни больше, чем внешней; она ценила полноту и завершенность больше, чем перфекционизм; ее концепция психологической интеграции укрепила и дополнила идею Юнга об индивидуации. Совместным был поиск равновесия и гармонии, объединяющих противоположности, во многом близкие пути самодисциплины и самосознания, возвращение назад своих проекций; йога, медитация и интроспекция похожи в этом на глубинный аналитический процесс (Faber and Saayaman, 1984; Moacanin, 1986; Spiegelman, 1988; Clarke, 1994). Юнг использовал свое знание восточной философии, чтобы поместить аналитическую психологию в похожий контекст. Аналитическая психология стремится к близким целям, хотя и западным, но похожим путем. В 1929 году Юнг писал:«Я ничего не знал о китайской философии, и только позже мой профессиональный опыт показал мне, что в своем методе я бессознательно следовал тайному пути, который столетиями изучали лучшие умы Востока... его содержание образует живую параллель к тому, что происходит с моими пациентами в их психическом развитии». (CW13, p. 11)Хотя Юнг знал об алхимии с 1914 года, когда Герберт Сильберер использовал теорию Фрейда для анализа алхимии XVII века, только после работы над комментариями к «Секрету золотого цветка» (1929), китайского алхимического текста, Юнг принялся изучать европейскую средневековую алхимию; он начал собирать редкие тексты по ней и собрал значительную коллекцию. В своей автобиографии Юнг пишет, что алхимия была предком его психологии:«Я очень скоро увидел, что аналитическая психология самым удивительным образом совпадает с алхимией. Опыты алхимии в определенном смысле были моими опытами, их мир был моим миром. Это было, конечно, фантастическим открытием: я наткнулся на истинного предшественника моей психологии бессознательного. Возможность сравнения с алхимией, непрерывная интеллектуальная цепочка от гностицизма дали воздух моей психологии. Когда я прочел эти старые тексты, все стало на свои места: образы фантазий, эмпирический материал, который я собирал в своей практике, и выводы, которые я делал из него. Я начал понимать, что означают эти психические содержания, если увидеть их в исторической перспективе».(1965, р.205)К концу жизни эти алхимические тексты и тексты ранних гностиков интересовали Юнга все больше; они заняли место когда-то вдохновлявшей его романтической философии. Юнг полагал, что алхимия и аналитическая психология принадлежат к одной ветви научных изысканий, которая со времен античности занималась бессознательными процессами.Юнг использовал символические формулы алхимии для описания и уточнения своих теорий проецирования и индивидуации. Алхимики работали в парах и в процессе работы с материалом трансформировали его и себя, что очень похоже на то, что происходит в анализе. Целью алхимии было рождение новой и совершенной формы из старой, и эту форму Юнг считал близкой к своему пониманию Самости (Rollins, 1983; Douglas, 1990).Юнг считал, что алхимия была связующим мостом между современной психологией и мистическими традициями христиан и евреев, которые вели назад к гностицизму (1965, р.201). Он изучал системы верований гностиков и твердо помещал аналитическую психологию внутрь их «герметической» традиции. Гностики высоко ценили внутреннюю жизнь и верили в непосредственное переживание внутренней истины и благости, считая необходимым индивидуальную ответственность и индивидуальные изменения. Гностическая теория стояла на дуализме, наиболее четко выражавшемся в убежденности равной реальности, силе и борьбе противоположностей, будь это женское и мужское, добро и зло, сознательное и бессознательное: обе противоположности переутверждаются в борьбе друг с другом. Таким образом, по мнению Юнга, дуализм предоставляет путь для восстановления платоновской целостности. Гностики учили, что противоположности могут быть объединены через процесс разделения и интеграции на более высоком уровне. Юнг использовал гностические мифы и термины, чтобы развить свои идеи о сознательной и бессознательной душе (Dry, 1961; Hoeller, 1989; Clarke, 1992).Многое в аналитической психологии покоится на твердой основе эмпирической науки. Но исторически Юнг расположил свою психологию не только в аристотелевской традиции рациональной науки, которая доминировала в научном мире XX века, но также внутри более живой и революционной традиции. Это богатая и проблематичная историческая цепочка, которая соединяет шаманство, религию и мистику с современным знанием о психике. Эта традиция всегда высоко ценила воображение и видела живую связь между всеми существами. Эта традиция личной ответственности и действий, но ради коллективного. Она определяет место аналитической психологии в создании постмодернистской науки разума, тела и души.«В конечном счете, главное - это жизнь отдельного человека. Только это творит историю, только здесь происходят грандиозные перемены, и все будущее, вся история мира в конечном итоге движется как гигантская сумма этих скрытых в индивидуумах источников. В своей самой личной и самой субъективной жизни мы не просто пассивные свидетели своего времени и его жертвы, но также его творцы. Мы создаем собственную эпоху».(Jung, CW10, p. 149)

ПРИМЕЧАНИЯ

1.Erinnerungen, Traume, Gedanken - это немецкое название воспоминаний Юнга под редакцией Анилы Яффе (1962, пер. как Воспоминания, сновидения, размышления, 1963/1965). Это первое обращение Юнга к автобиографии, отредактировано вначале им самим и в последующем Яффе.2.В психотерапевтической практике Юнг заметил, что проблемы часто проистекают из неспособности принять во внимание конфликтные позиции. «Трансцендентная функция» - это термин, который он использовал для описания «фактора», ответственного за (иногда неожиданное) изменение в личной установке, в результате чего противоположности могут быть удержаны в равновесии и позволят человеку увидеть вещи новым и более интегрированным способом. Индивидуация относится к процессу, посредством которого человек становится всем тем, чем его личность осознанно способна быть.

Дуглас Дэвис. Фрейд, Юнг и психоанализ.

Плохо воздает учителю тот, кто остается только учеником.Почему бы вам не оборвать мои лавры?Вы уважаете меня; но что, если однажды ваше уважение рухнет?Осторожно, чтобы падающая статуя не раздавила вас насмерть!Вы еще не искали себя, когда нашли меня.Так делают все верующие.Теперь я велю вам потерять меня и найти себя,и только когда вы отвергнете меня, я вернусь к вам.(Ф. Ницше «Так говорил Заратустра», цитировано в письме Юнга к Фрейду,1912)

Фрейдовский психоанализ, соответствующие клинические методы, стратегии интерпретаций и теория развития были подробно описаны в десятках публикаций Зигмунда Фрейда на протяжении 45 лет. Структура монументального наследия Фрейда (23 тома) стала темой тысяч критических статей, и сам Фрейд по-прежнему остается одним из самых популярных героев для биографов. Однако, несмотря на такое количество написанного, эффективность терапевтических методов Фрейда и адекватность его теорий остаются темами для оживленных споров.Эта глава рассматривает состояние теории Фрейда во время его сотрудничества с Юнгом и взаимное влияние двух мыслителей после разрыва. Семь лет ученичества у Фрейда стали для Юнга поворотным временем в его развитии и превращении в самостоятельного мыслителя мирового значения (Jung, 1963). Юнг начал интересоваться идеями Фрейда в 1906 году, будучи 31-летним многообещающим психиатром, наделенным талантом психолога-исследователя и занимающим престижную должность в одном из ведущих европейских центров лечения психозов (Кегг, 1963). Ко времени разрыва с Фрейдом Юнг приобрел международную известность за свой вклад в клиническую психоло- гию и лидерство в психоаналитическом движении. Он также уже был автором «Трансформаций и символов либидо», той книги, которая определила его независимость от этого движения.В некотором смысле Юнг так никогда и не переступил через столь ценную для себя дружбу с Фрейдом. Его последующие работы можно частично понять как продолжающийся, хотя и остающийся без ответа, спор с Фрейдом. Узлы напряженности во взаимоотношениях Юнга с Фрейдом задним числом кажутся исходящими от Юнга; драма их близости и неизбежной взаимной антипатии приняла характер новой вариации мифа об Эдипе, конкуренции отца с сыном.Фрейд, в свою очередь, ценил Юнга как никого другого из участников психоаналитического движения, быстро выделил его как своего наследника и глубоко открылся ему за несколько лет горячей дружбы. Кажется, Фрейд в определенной мере предвидел зоны напряжения, которые разорвали их дружбу и профессиональное сотрудничество. Эти напряжения касались роли сексуальности в личностном развитии и этиологии неврозов - тема, в отношении которой Юнг был осторожен с самого начала, а Фрейд становился все более догматичен. История Юнга и Фрейда имеет огромное значение в понимании Фрейда и психоанализа. Теория эротических и агрессивных импульсов, продемонстрированная в их отношениях, по-моему, является ключом для понимания важности каждого из них для другого.В 1907 году, когда эти взаимоотношения начались, Фрейду был 51 год, Юнгу - 31. Несмотря на разницу в возрасте, каждый из них переживал поворотный момент в жизни. Юнга гнали вперед его сильнейшие амбиции, его гений был на пороге начала самовыражения. Фрейд был в процессе консолидации накопленных за десятилетие инсайтов, и он очень хотел развития международного психоаналитического движения, не занимаясь активным руководством. Эти взаимоотношения позволяли Фрейду высвободить психоанализ из полной ссор атмосферы венских коллег, укрепить его международной репутацией клиники Бургхельцли (через Блойлера) и экспериментальной психологией (с помощью опытов Юнга по словесным ассоциациям) и объяснить свои идеи психодинамики культуры и религии необычайно образованному специалисту (Gay, 1988; Jones, 1955; Kerr, 1993). Отношения с Фрейдом позволяли Юнгу расширить его понимание этиологии и лечения неврозов и психозов, а также дали ему удовлетворительную политическую роль в международном психоаналитическом движении. Привычка Фрейда интерпретировать действия (и бездействие) своих коллег в психоаналитических терминах уже твердо установилась к его пятидесятилетию, когда он встретился с Юнгом. В отношениях с Флиссом, Ференци и Юнгом Фрейд отыгрывал конфликтные черты собственного характера: преувеличенно оценивал качества каждого нового последователя, чрезмерно увеличивал переписку, был слишком чувствителен к отвержению, и в конечном итоге горько гневался на непослушание. Десятилетие близких отношений с Флиссом в 90-х годах очень полно показывает как глубину невротической потребности Фрейда в дружбе, так и креативность его интеллекта, когда он сражался за то, чтобы определить, отделить себя (Masson, 1985). Но именно в отношениях с Юнгом наиболее полно проявилась амбивалентность Фрейда, столь ясно воплощенная в психоаналитической теории и практике. Фрейд писал Флиссу в годы созидания себя, а Юнгу - в годы систематизации уже зрелой теории. После Юнга он уже не нашел подобного слияния профессиональной и личной близости; и после Юнга теория психоанализа окончательно сложилась вокруг либидонозной ортодоксии - роли сексуальности в личностном развитии, этиологии неврозов и культуре.Фрейд развил теорию переноса - действующих шаблонов, существующих в каждом из нас, используемых как матрицы для построения межличностных отношений, которые представляют собой остатки наиболее значимых эмоциональных привязанностей в детстве. В его собственной жизни перенос сыграл огромную роль - его мощной волной смыло почти всех его соратников. Сама история психоанализа и как клинической специальности, и как области исследования дает яркую картину переносного зажима, в котором Фрейд держит каждого из нас. В терапии, практикуемой фрейдистами, соблазнение становится метафорой для переноса между доктором и пациентом. Понимание переноса становится ключом к выздоровлению.В свете их личной переписки и недавнего изучения клинических и семейных обстоятельств каждого из них видно, что Фрейд и Юнг тянулись друг к другу частично из-за нерешенных личных потребностей: Фрейд нуждался в мужчине-собрате, в котором он мог бы реализовать свою нужду в двойнике, а Юнгу была нужна идеализированная отцовская фигура, к которой он мог бы направлять свою мощную амбициозную энергию. Эти личные нужды в конце концов оказались гибельными для их отношений, поскольку Юнг все увеличивал свою независимость, а Фрейд интерпретировал этот рост как эдипову враждебность. После того, как они разошлись, каждый стал изображать другого жертвой непроанализированных невротических потребностей.К началу их дружбы Фрейд был хорошо известен в психиатрическом и психологическом мире как автор захватывающих книг о снах и противоречивой теории о роли сексуальности в неврозах. Его последние к тому времени работы - «Три очерка о теории сексуальности» (1905а) и «Фрагмент анализа случая истерии» («Дора», 1905b) - выразительно утверждали и детально иллюстрировали его теории о ключевой роли эротизма в детском развитии и о сексуальном метаязыке невроза. В «Трех очерках» Фрейд заявил, что то, что компуль-сивно творит «извращенец» и против чего невротик неудачно защищается, каждый нормальный ребенок и хочет, и (в рамках своих инфантильных возможностей) делает.Предисловие Юнга к собственной публикации «Психология Dementia praecox*», написанное в самом начале их переписки с Фрейдом, уже содержит в себе линии напряжения, по которым позже прошел разрыв:«Я могу уверить читателя, что с самого начала я продумал все те возражения, которые обычно делаются Фрейду в литературе... Следование за Фрейдом не предполагает, как многие боятся, беспрекословного подчинения догме; прекрасно можно придерживаться своего независимого мнения. Если я, к примеру, признаю комплексные механизмы снов и истерии, это не значит, что я придаю теории детской сексуальной травмы такое значение, как Фрейд. Еще меньше это значит, что я возношу так высоко сексуальность или что я приписываю ей такую чрезвычайную роль, как это делает Фрейд. Что касается терапии Фрейда, это в лучшем случае один из возможных методов, и, наверное, он не всегда дает на практике то, что можно ожидать из теории».(CW, рр.3-4; Кегг, рр.115-116).Фрейд несколько раз рассказывал Юнгу в своих письмах (которые писались спустя десятилетие после основных событий, произошедших в 1897 году), как он пришел к концептуализации себя. 2 сентября 1907 года он пишет Юнгу о своем желании рассказать о «долгих годах важного, но болезненного одиночества, которое началось, когда я бросил первый взгляд в новый мир, о невнимании и непонимании со стороны ближайших друзей, о жутких моментах, когда я думал, что ушел в сторону, или размышлял, как можно было бы сделать свою странную жизнь полезной для семьи» (McGuire, 1974, р.82). Перо Фрейда, когда он вспоминает свой самоанализ, сделанный десятилетие назад, и время завершения книги о снах, рисует рождение и путешествие первооткрывателя.Затем, 19 сентября, он посылает Юнгу портрет и копию медальона на свое пятидесятилетие. В своем ответе 10 октября Юнг выражает радость от фотографии и медальона, а затем обращает свой гнев против кого-то, кто атаковал психоанализ в печати. Он описывает критика как «сверх-истерика, набитого комплексами сверху донизу», а затем сравнивает психоанализ с монетой. Человек, плохо написавший о нем, смотрит на анализ с мрачной стороны, в то время, как он наслаждается обратной стороной. Это интересная метафора, показывающая психоанализ как частную, даже секретную деятельность. Фрейд, давая характеристику на своих критиков, делает еще более замечательную ошибку:«Мы знаем, что они - бедные черти, которые, с одной стороны, боятся оскорбить, потому что это может бросить тень на ихкарьеры, а с другой стороны, боюсь [именно так]] своего собственного вытесненного материала». (McGuire, p.87)Он исправил эту описку (глагольную форму первого лица на третье, «боятся») перед отправкой, но оба они, каждый по-своему, по-прежнему проецировали собственный «вытесненный материал» на своих критиков.Фрейд немедленно отозвался на интеллектуальную страсть Юнга, на его талант и оригинальность - все те качества, которых ему не хватало в венских учениках. Юнг читал работы Фрейда очень тщательно и умел вставить комплимент, как он это сделал в письме, написанном после четырехчасовой презентации случая «Человека - Летучей мыши» на Первом международном психоаналитическом конгрессе в Зальцбурге в 1908 году:«Что касается чувств, то я по-прежнему нахожусь под сильным впечатлением от вашей лекции, которая оказалась самим совершенством. Все остальное было просто жвачкой, пустой болтовней в темноте бессмыслицы». (McGuire, 1974, р. 144)

Фрейд и Эдип

В последние годы XIX века Фрейд разработал большинство ключевых концепций своей новой психологии, как это свидетельствует его переписка с Вильгельмом Флиссом, берлинским врачом, который был его самым близким взрослым другом и которому Фрейд доверял описание своих сражений за понимание неврозов, снов, травматических воспоминаний и пробуждения личности (Masson, 1985). За несколько лет Фрейд превратил свои теоретизирования об истоках и динамике невротической тревоги на нейрофизиологической почве в интер-претативное исследование фантазий и личностной психодинамики. Его самоанализ, который он проводил после смерти отца в 1986 году, привел к растущей заинтересованности в интерпретации сновидений и ко все более богатому опыту взаимных переносных отношений с пациентами (Anzieu, 1986; Davis, 1990; Salyard, 1994). На теоретическом уровне главное изменение в мышлении Фрейда в этот период заключалось в уходе от ба-зальной модели последствий детской травмы в формировании ззрослой личности и невроза - так называемая «теория соб- лазнения» - к психоанализу как интерпретативной дисциплине, в которой основой для понимания является субъективное значение опыта - реален он или воображаем (Davis, 1994). В своей работе 1899 года «Screen Memories»* (экран воспоминаний) Фрейд показывает, что кажущееся воспоминание ранних событий может быть определено подсознательными связями воспоминаний с вытесненными желаниями, а не истинными событиями. Фрейд (опиывая как бы пациента-мужчину) показывает, что одним из самых постоянных и ядовитых воспоминаний собственного детства было воспоминание о сцене, которая была придумана. Содержание этого лжевоспоминания - игра на цветочном поле с детьми своего сводного брата Эммануэля Джоном и Полиной - позволило Фрейду выразить и свою потребность в близком друге, и агрессию, которую такая дружба пробудила бы:«Я испытывал к своему брату, который был младше меня на год (он умер через несколько месяцев), враждебность и настоящую детскую зависть; и... его смерть оставила во мне зародыши угрызений совести. В компании с моим племянником, Джоном, мы иногда жестоко вели себя с моей племянницей, которая была на год меня младше. Этот племянник и мой младший брат определили, таким образом, невротичные, но еще и очень сильные переживания во всех моих дружеских отношениях». (Masson, 1985, р. 268)Огромная корреспонденция Фрейда с Флиссом (Masson, 1985), Ференци (Brabant and Giampieri-Deutsch, 1993) и Юнгом (McGuire, 1974) обнаруживает его тоску по мужской близости, его тревожную требовательность, чтобы корреспонденты отвечали ему полно и быстро, и его готовность разорвать с другом, если тот сомневался в основе эдиповой теории. Ложное воспоминание, которое Фрейд анализировал в 1899 году, где он объединяется с мальчиком, чтобы отнять у девочки цветы, также показывает степень, с которой его отношения с мужчинами подогревались общим интересом к женщине. И соперничество, и его заинтересованность в «третьем» - женщине дали себя знать в отношениях с Юнгом.Степень поворота мышления Фрейда, когда он отказался от теории соблазнения, и побудившие его к этому причины привлекли в последнее время много внимания (Coleman, 1994; Garcia, 1987; Hartke, 1994; Masson, 1984; Salyard, 1988, 1992, 1994). Основная часть этих обсуждений базируются на тех причинах, которые изложил сам Фрейд в своем знаменитом письме к Флиссу (сентябрь 1897) через 11 месяцев после смерти своего отца. В одном из самых поразительных в этом письме абзацев Фрейд пишет о том, что потерял веру в свою «теорию соблазнения» (идею, что неврозы берут начало в сексуальном соблазнении или насилии над ребенком со стороны воспитателей), и объясняет причины, почему он изменил свое мнение. В свете пристального внимания, которое было уделено этому письму в последних публикациях о Фрейде (McGrath, 1986; Krull, 1986; Balmary, 1982), довольно удивительно, что целый список причин, которые привел Фрейд для объяснения отказа от своей теории, получил столь мало внимания. Фрейд указал несколько мотивов изменения своего мнения, сгруппировав их з классы.«Постоянные неудачи в доведении отдельного случая анализа до реальных выводов; уход из анализа тех, кто был долгое время сильно захвачен (анализом); возможность объяснить себе частичные успехи иными, обыденными вещами - это первая группа. Затем удивление, что во всех случаях отец, не исключая моего собственного, должен быть извращенцем, и признание, что необычайной частоте истерии с одними и теми же свойствами вряд ли может соответствовать такое же широкое распространение извращений по отношению к детям. Тем более, что количество случаев извращения должно быть гораздо больше, чем случаев вызванных ими истерий, поскольку болезнь возникает только при повторявшихся событиях и дополнительных факторах, ослабивших защиты. В-третьих, реализация того, что в подсознании отсутствуют указания на реальность, так что невозможно разделить истину и выдумку, которая была спровоцирована аффектом. (Соответственно, останется решение, что сексуальные фантазии в любом случае цепляются за тему родителей)». (Massson, 1985, р. 264)Первая группа причин у Фрейда - что извращения по отношению к детям могут быть распространенными - носит эпистемиологический характер. Вторая группа - что отцы, включая собственного отца Фрейда, заслуживают проклятия - носит эдипов (психоаналитический) характер. Третья причина, связанная с трудностью установления истинности любой долговременной памяти, говорит больше других. Эта теория памяти становится аргументом в его замечательной короткой работе «Screen memories», написанной спустя два года (1899). Практическая невозможность надежно установить, где в подсознании память, а где желание, прямо относится к центральным темам психоанализа: нужды в свободных ассоциациях и расширенном анамнезе в контексте взаимоотношений между аналитиком и пациентом, которые позволяют продолжительно изучать место эмоциональных нужд в памяти и фантазиях каждого. В психоаналитической терапии, которую Фрейд стал практиковать ко времени написания «Интерпретации сновидений», ни в каком конкретном воспоминании нельзя быть полностью уверенным. Клубок связей, который постепенно образовывался при сотрудничестве терапевта с пациентом, считался проявлением тайных аспектов характера последнего.Рудницкий в своем детальном анализе необычайной увлеченности Фрейда мифом об Эдипе (Rudnytsky, 1987) обращает внимание на то, как Фрейд избегает упоминания о рождении и смерти своего младшего брата Юлиуса в тех местах своего самоанализа, где это, казалось бы, было к месту. Только в процитированном выше письме 1897 года, а также в письме к Ференци 24 ноября 1912 года, где он объясняет несколько своих обмороков в Парк Отеле, Фрейд упоминает, что такие события имеют истоки в его ранних столкновениях со смертью. Реакция Фрейда на неожиданную смерть брата в младенчестве сделала самого Фрейда примером для его позднейшей теории «сокрушенных успехом» (Freud, 1916).«После смерти своего брата Фрейд также был «сокрушен успехом», затаив таинственный ужас перед всесилием собственных желаний. Его смятение по поводу получения медальона на пятидесятилетие, когда он вновь испытал реальность удовлетворения «давно лелеемой фантазии», становится объяснимым, когда рассматривается как бессознательное напоминание смерти Юлиуса.В русле тех же рассуждений, если бы смерть Юлиуса не оставила во Фрейде зародышей «вины» или, буквальнее, «зародышей укоров», он вряд ли реагировал бы такими «упорными соболезнованиями» на смерть своего отца. В своем подсознании он должен был верить, что его патрицидальные (отцеубийственные) желанияпривели к смерти его отца, так же как его виной была смерть Юлиуса». (Rudnytsky, 1987, р.20)Паттерны смертельного соперничества и гибельной любви, которые Фрейд в сорок лет обнаружил в своих воспоминаниях о Юлиусе, стали образцом для его отношений с учениками-мужчинами (Colman, 1994; Hartke, 1994; Roustang, 1982).

Фрейдовская переписка

Всю свою долгую жизнь Фрейд писал очень много писем, в которых самое живое выражение нашел его риторический дар. В ранний период психоанализа взаимоотношения его с каждым мужчиной были опосредованы женщиной. В таких треугольниках возможные гомоэротические желания Фрейда могли пробуждаться и сублимироваться. Его подростковые письма к своему другу Зильберстайну, например, показывают, как его первое романтическое увлечение Гизелой Флюсе было на самом деле во многом вызвано его восхищением ее матерью и старшим братом (Boehlich, 1990). Его позднейшие письма раз за разом демонстрируют тот же мотив.Недавняя публикация первого тома огромной переписки Фрейда с Сандором Ференци, венгерским коллегой, с которым он поддерживал 25-летние профессиональные и личные взаимоотношения (Brabant, Falzeder, and Giampieri-Deutsch, 1993), лает новую информацию о личных и профессиональных заботах Фрейда в самый важный период его взаимоотношений с Юнгом. Ференци выразил свое восхищение и предложил дружбу Фрейду в 1908 году, попросив встретиться в Вене для обсуждения идей для лекции о фрейдовской теории «актуального невроза» (с причинами физического характера) и «психоневроза» (с психологическим происхождением). Ференци «страстно желал лично пообщаться с профессором, чьи идеи держат меня в плену уже в течение года» (Brabant, Falzeder, and Giampieri-Deutsch, 1993, p.l). С самого начала письма Ференци показывают раболепное пристрастие к личности и теориям Фрейда. Короткая записка Фрейда в ответ на просьбу Ференци выражает сожаление, что из-за болезни нескольких членов семьи он не способен пригласить Ференци и его коллегу Филиппа Штайна к обеду, «как мы могли делать в лучшие времена с доктором Юнгом и доктором Абрахамом» (Brabant, Falzeder, and Giampieri-Deutsch, 1993, p.2). Спустя месяц в своем втором письме Ференци обращается к Фрейду как к «параноидальной женщине», предлагает свой вклад в его коллекцию шуток и выражает свою приверженность фрейдовской психосексуальной теории неврозов, утверждая, что «она уже не должна называться теорией» (Brabant, Falzeder, and Giampieri-Deutsch, 1993, p. 4), и заканчивая «наилучшими пожеланиями от всецело преданного доктора Ференци». Преданный Ференци должен был доказывать это еще долгие годы, до конца своей жизни, когда он сказал, что его перенос к Фрейду так и не был адекватно проанализирован, подтолкнув Фрейда к написанию последней методологической работы «Анализ, имеющий и не имеющий завершения» (Freud, 1937).Поразительно контрастируя с Ференци, Юнг с самого начала ограничивает отношения с Фрейдом. Юнг также предполагает, где возникнет фатальное напряжение - в отцовско-сыновнем переносе, неизбежном при ученичестве у Фрейда, и во фрейдовской уверенности в универсальности психосексуальной теории. Рустанг (Roustang, 1982, р.36-54 and passim) прослеживает осторожное отношение Юнга к вопросу о детской сексуальности с первых писем Фрейду в 1906 году до кризиса в 1912 (cf. Gay, 1983, pp. 197-243).В обеих корреспонденциях обильно встречаются интерпретации Фрейдом мужской дружбы как сублимированной гомосексуальности, более систематично в письмах к Юнгу и более терапевтично - к Ференци, который регулярно приписывал свои тревоги по поводу общения с Фрейдом гомоэротическим тенденциям. Юнг, в свою очередь, в начале их дружбы в 1907 году признает, что его «безмерное восхищение» Фрейдом «как человеком и как исследователем» постоянно вызывает «комплекс самосохранения», который он объясняет следующим образом:«Мое восхищение вами имеет нечто от «религиозной» страсти. Хотя это не так уж беспокоит меня, я по-прежнему чувствую здесь что-то отвратительное и смехотворное из-за неоспоримых эротических элементов. Это противное ощущение связано с тем фактом, что в детстве я стал жертвой сексуального насилия со стороны человека, которого я когда-то боготворил».(McGuire, 1974, р. 95).Ответ Фрейда на это письмо был утерян. Кажется, этот вопрос больше вслух не обсуждался. Каждый раз, когда Юнг мог чувствовать соблазнительное приближение Фрейда, он отступал. Каждый раз, когда Фрейд мог чувствовать угрозу со стороны Юнга, он паниковал - в двух случаях, падая в обморок.Взаимоотношения Фрейда с Ференци, кажется, позволяли первому играть роль поддерживающего отца с инфантильным венгром больше, чем он мог себе позволить с агрессивным швейцарцем. В одном письме, написанном после совместного путешествия с Ференци в Италию в 1910 году, Фрейд жалуется на зависимость Ференци:«Мой компаньон по путешествию - прекрасный товарищ, но он мечтателен настолько, что это меня беспокоит, и его отношение ко мне явно инфантильно. Он не прекращает восхищаться мной, что мне не нравится, и, наверное, остро критичен ко мне в своемподсознании, когда я легко это принимаю. Он был слишком пассивен и чувствителен, позволяя делать с ним что угодно, как женщина, а у меня на самом деле не хватает гомосексуальности, чтобы принять его как женщину. Это путешествие породило во мне сильную тоску по реальной женщине». (McGuire, 1974, р.353).Втроем они совершили путешествие в Соединенные Штаты Америки в 1909 году, где Фрейд и Юнг принимали участие в симпозиуме в Университете Кларк (Уорчестер, Массачусетс). В письмах Фрейда к каждому по поводу планов путешествия и его последствий, Юнг кажется более взрослым старшим братом, а Ференци - зависимым младшим. Доклады и Фрейда, и Юнга были хорошо встречены элитной аудиторией американских психологов, включая Стэнли Холла и Уильяма Джеймса (Rozenzweig, 1992), но, как мы увидим, повторное приглашение в Америку стало поводом для разрыва отношений Фрейда и Юнга.

Вечный треугольник

Всю свою жизнь Фрейд испытывал чувства соперничества за женщину, которую он делил с близким другом. Возникавший в результате треугольник из двух мужчин и женщины обычно приводил к кризису отношений Фрейда со вторым мужчиной. Прототипом такого положения дел, по собственному мнению Фрейда, была его младенческая страсть к матери, которая была поставлена под угрозу, когда его место у материнской груди занял младший брат Юлиус, и возникшее вслед за тем чувство вины, когда Юлиус умер, как бы убитый ненавистью Зигмунда (Krull, 1986). Второй случай, обнаруженный Фрейдом в своем самоанализе (Freud, 1899), включает детей его сводного брата Эммануэля, Джона и Полину Фрейд. В его воспоминании агрессивные и сексуальные элементы слились в сцене, где трехлетний Зигмунд и четырехлетний Джон сваливают Полину на землю и забирают у нее нарциссы - «дефлорируют» ее, как бы забирают у нее «цветок девственности».Чтобы проиллюстрировать подсознательные сексуальные фантазии Фрейда, также полезно исследовать его сотрудничество с Йозефом Брейером, выразившееся в «Исследовании истерии», вышедшем в 1895 году. В этой книге дан первый детальный отчет о «психоаналитической» терапии, где к исчезновению симптома вело восстановление вытесненных воспоминаний. Брейер лечил Берту Папенхейм («Анну О.») в начале восьмидесятых годов и описал эту историю Фрейду, когда тот был студентом, помолвленным со своей будущей женой Мартой Бернайс. Брейер даже пятнадцать лет спустя не хотел публиковать отчет об этом случае, что объяснялось Фрейдом как непроанализированные эротические чувства к молодой пациентке. Чувства Брейера по-прежнему находят- ся под вопросом (см. Hirschmuller, 1989), но то описание, которое дал Фрейд Эрнсту Джонсу и другим коллегам-психоаналитикам, предполагает его воображаемую идентификацию с Брейером. Это описание, опубликованное в биографии Джонса (Jones, 1953), говорит о том, что вина Брейера из-за его эротических чувств к Берте привела к преждевременному прекращению терапии, а также к тревожному обновлению брака Брейера в виде рождения его дочери Доры (Jones, 1953).Выбор Фрейдом для своей пациентки Иды Бауэр псевдонима «Дора» предполагает его идентификацию с Брейером и навязчивое стремление выставить эротические истоки симптомов, чего боялся и не хотел делать Брейер (Decker, 1982, 1991). Интерпретация Фрейдом своего сна «Инъекции Ирмы» (1895), которой он посвятил целую главу в «Интерпретации сновидений», была сделана, когда его отношения с Брейером были очень натянуты, а с Флиссом, наоборот, на высоте. Этот сон показывает Брейера («Доктора М.») как неумелого терапевта, который просмотрел сексуальный источник невроза Ирмы; а фрейдовская интерпретация освобождает Флис-са от обвинений в том, что кровотечение терапевта было вызвано неосторожным хирургическим вмешательством I Davis, 1990; Masson, 1984).Рудницкий приводит примеры трех треугольников Фрейда - с Джоном и Полиной, с Вильгельмом Флиссом и Эммой Экштейн (пациенткой Фрейда, на носу которой Флисс производил операцию в 1895 году) и, наконец, с Юнгом и Сабиной Шпильрейн - и считает, что подобная конфигурация повлияла на лечение Фрейдом его юной пациентки «Доры» (Freud, 1905). Фантазии Фрейда о себе как о возможном соблазнителе («Герре К.») своей пациентки было отражением перехода его из второго в третий треугольник (Rudnytsky, 1987, pp. 37-38). Если расположить в одном ряду Дору, окруженную своим отцом и «Герром К.», Сабину, зажатую между Фрейдом и Юнгом, и Эмму в руках Фрейда и Флисса, и вспомнить о «дефлорации» Полины Джоном и юным Фрейдом, суммарный эффект получается внушительным и неприятным i Rudnytsky, 1987, р. 38).

Сабина Шпильрейн

Противоречивая работа Юнга при лечении своей юной пациентки Сабины Шпильрейн стала темой для двух книг (Carotenuto, 1982; Kerr, 1993). Не вызывает сомнений, что Юнг имел личные и даже сексуальные отношения с ней во время и после формального периода лечения. В книге Каро-тенуто «Секретная симметрия» (1982) была опубликована значительная часть переписки Фрейда и Юнга со Шпильрейн, а также захватывающий и волнующий дневник Шпильрейн, но только в книге Керра впервые предпринято исследование ее влияния на Юнга и Фрейда. Шпильрейн была молодой русской еврейкой с очень серьезными расстройствами, которая проходила психоанализ у Юнга в 1904 году. Она многие годы поддерживала с Юнгом близкие отношения, училась психоанализу у Фрейда, переписывалась с ними обоими в годы их дружбы и последующего разрыва и оказала влияние на русскую клиническую психологию двадцатых и тридцатых годов. Основываясь на ее дневнике, ее переписке с Фрейдом, письмах Юнга к Фрейду о ней, а также на ее собственных опубликованных статьях, Керр детально прослеживает влияние Шпильрейн на теории обоих мужчин.Ко времени начала переписки Юнга с Фрейдом (1906 год) клинический материал по ее случаю, указывающий на анальный эротизм, подтверждал для Юнга правильность фрейдовского понимания вопроса (Freud, 1905a; Kerr 1993). Шпильрейн сыграла особенно важную роль в теории Юнга об аниме и в теории Фрейда об инстинкте разрушения. Так же, как и с Флиссом за десять лет до этого, Фрейд воздерживался от критики лечения Шпильрейн Юнгом, даже когда были явные причины для того, чтобы заподозрить анализ в грубых нарушениях. В дневнике Шпильрейн описаны ее фантазии о рождении ребенка («Зигфрида») от Юнга, которые Юнг, похоже, одобрял на терапевтических сессиях, даже при том, что он отрицал перед Фрейдом, что между ними существовали сексуальные отношения (Carotenuto, 1982, McGuire, 1974).

Эдип в новой редакции

Последняя стадия дружбы Фрейда и Юнга характеризовалась особым интересом каждого из них к роли универсальных агрессивных и эротических сил в детском личностном развитии. Для Фрейда результатом явилась обновленная приверженность к ортодоксальной эдиповой теории, а для Юнга - типология инди-зидуальных различий, позволившая ему оценить различные аналитические подходы, включив теории Фрейда, Адлера и свою собственную в общую рамку, проследив их пересечения с символами коллективного бессознательного. Переписка Юнга с Фреймом в 1911 году была полна проблемами отступничества Адлера и Штекеля. Фрейд пишет, что его «все больше раздражает паранойя Адлера» и что он ждет «случая, чтобы вышвырнуть его... особенно после представления здесь «Царя Эдипа» - осуществленной трагедии либидо» (McGuire, 1974, р. 422). Говоря об Адлере как о «перерожденном Флиссе», Фрейд также замечает, что Штекеля зовут Вильгельм, говоря, что оба разрыва напоминают ему конец дружбы с Вильгельмом Флиссом в 1901 году из-за того, что он описывал как паранойю Флисса.Как и Ференци, Юнг сочувственно выслушивал в 1911 году, так Фрейд ожесточенно объяснял паранойю Шребера как вытесненную гомосексуальность (Freud, 1911), но сочувствие не вознаграждалось. Фрейд выражал непонимание и горечь в отношении гопыток Юнга объяснить свои «Трансформации и символы либидо». Уже в самом начале эдиповой теории, в конце девяностых годов, Фрейд указывал Флиссу, что наш вытесненный эдипов комплекс - абсолютно универсальный, как он полагал, - будет приводить к недооценке и незамечаемости роли инфантильной сексуальности в позднейшем развитии. Такая ревизионистская точка зрения, считал Фрейд, будет пользоваться успехом у публики, поскольку не будет задевать вытесненного материала. Несмотря на уверения Фрейда, что это не ставит под сомнение ни их дружбу, ни место Юнга в психоанализе, растет ощущение, что оба слишком много возражают друг другу. Растущая независимость Юнга пробуждает у Фрейда тревогу и, в конце концов, приводит к его враждебной реакции на обсуждение Юнгом своих лекций, которые он готовил в 1912 году для повторного визита в Америку.Вернувшись оттуда в ноябре, Юнг послал Фрейду письмо с описанием воодушевленного приема, с которым встретили его лекции о психоанализе, где он прибавляет:«Конечно, я уделил место тем из моих взглядов, которые частично отходят от существующих концепций, особенно в отношении теории либидо». (McGuire, 1974, р. 515)Ответ Фрейда немедленно обнаружил тот холод, который усиливался в их отношениях:«Дорогой Доктор Юнг:Я приветствую Вас по Вашему возвращению из Америки -уже не с таким чувством, как последний раз в Нюремберге, - вы успешно отбили у меня эту привычку - но по-прежнему со значительной симпатией, интересом и удовлетворением по поводу вашего личного успеха». (McGuire, 1974, р. 517)После нескольких обменов по поводу знаменитого теперь «Крейцлингеновского жеста» - оскорбленных чувств Юнга по поводу того, что Фрейд не встретился с ним, когда приезжал в Швейцарию на встречу с его коллегой Бинсвангером в Крейцлинген, и оскорбленных чувств Фрейда, что Юнг не приехал сам, - произошла ссора. Фрейд заставляет Юнга признать, что тот мог предусмотреть нужные детали встречи, а Юнг с удивлением вспоминает, что его в те выходные не было в городе. За последовавшим обедом Фрейд сердечно и вроде бы дружески критикует Юнга, а затем падает в обморок на том же месте, где это уже приключалось с ним перед поездкой в Университет Кларка в 1909 году с Юнгом и Ференци. Это также было местом ссоры с Флиссом в 1901 году.Когда вскоре после этого Фрейд сделал попытку интерпретации оговорки Юнга, что «даже ученики Адлера и Штекеля не признают меня одним из своих/ваших», Юнг посчитал, что с него достаточно:«Можно, я скажу Вам несколько слов по-честному? Я признаю амбивалентность своих чувств по отношению к Вам, но намерен рассмотреть ситуацию совершенно честно и прямо. Если Вы сомневаетесь в моих словах, тем хуже для Вас. Я, тем не менее, хочу указать, что Ваш метод обращения с учениками как с пациентами - это грубая ошибка. Этим способом Вы порождаете либо сыновей, похожих на рабов, либо непочтительных щенков (Адлер - Ште-кель и целая команда нахалов, бушующих сейчас в Вене). Я достаточно объективен, чтобы понять Ваш нехитрый фокус. Вы кружите, вынюхивая все симптоматические действия в своем окружении, таким образом умаляя каждого до уровня сына или дочки, которые краснеют, признаваясь в своих грехах. Вы тем временем очень красиво восседаете наверху в виде отца. Из-за всеобщей пассивной покорности никто не осмеливается схватить пророка за бороду и спросить однажды, что бы Вы сказали пациенту, который постоянно старался бы анализировать аналитика вместо себя. Вы наверняка спросили бы его: «У кого здесь невроз?»(McGuire, 1974, pp. 534-535)Юнг атакует в лоб излюбленную тактику Фрейда. Фрейд проецирует собственную враждебность на своих учеников. Фрейд не в силах разобраться с собственным неврозом. Фрейдовский метод односторонне сводит мотивацию к сексуальному инстинкту. Его понимание себя весьма слабо, и он - там, где это действительно важно, - не терапевт. Фрейд долго вынашивал свой ответ на это письмо, послал черновик ответа Ференци, написав ему также о своем стыде и гневе на личное оскорбление (Brabant, Faldezer, and Giampieri-Deutsch, 1993), z в конце концов предложил Юнгу прекратить их личные взаимоотношения. Юнг ушел с должности главы психоаналитического движения и редактора главного журнала этого движения в следующем году.В «Тотеме и Табу» (Freud, 1912-1913), книге, написанной 2 то время, когда горечь разрыва с Юнгом была свежа, Фрейд описывает антропологическую фантазию первичного инцеста и отцеубийства как оправдания протосоциобиологической теории эволюции общества. Юнг был теперь, в глазах Фрейда, одним из «первичной орды», банды сыновей (вместе с Адлером и Штекелем), которая стремилась сожрать старика и занять его место.В своих последующих работах Юнг явно признавал огромную роль Фрейда в толковании сновидений и роли подсознания в образовании симптомов. Он считал, однако, что упор Фрейда на детской сексуальности был свидетельством его однобокости, и предлагал параллельный анализ агрессивных стремлений (в духе Адлера), и относился к Эдипову комплексу как к одному из нескольких универсальных мифов души (CW 5; Jung 1965). В течение десятилетий после Фрейда Юнг делал очень многое, чтобы показать не регрессивную и редукционистскую, а творческую и продуктивную роль мифа в человеческой жизни. «Транформации и символы либидо» изменялись от издания к изданию и были значительно пересмотрены в последние годы жизни Юнга. В то время Юнг заметил, что 37 лет не уменьшили для него важность проблематики этой книги:«Все это обрушилось на меня как оползень, который невозможно остановить. Важность того, что лежало под этим, стало ясной для меня лишь позже: это был взрыв всех тех психических содержаний, которые не могли найти себе ни места, ни воздуха в ограниченной атмосфере фрейдовской психологии». (Jung, 1956, p. xxiii)Когда Юнг присоединился к психоанализу в 1907 году, это было радикально новой психологией, созданной Фрейдом и состоящей из нескольких взаимосвязанных частей: мощной герменевтики (Freud, 1900), революционной и частично эмпирической теории развития личности (Freud, 1905a), новой терапевтической методологии (Freud, 1905b) и рудиментарной теории культуральной психологии (Freud, 1900). Работы Фрейда о снах, этиологии неврозов и детском развитии только становились известными за пределами Вены, и психоаналитическое движение еще не начало формироваться. Когда Юнг покинул Фрейда и Международную психоаналитическую ассоциацию, они оба - и сам Фрейд, и ассоциация - были заметными фигурами на мировой сцене, а Юнг был наполовину готов породить собственное движение. Политическое лидерство Фрейда в психоаналитическом движении превратилось в роль ортодоксального телохранителя (Grosskurth, 1991), и основную часть последующих двадцати четырех лет он оставался в тени, занимаясь побочными следствиями своей теории и ревностно наблюдая, чтобы никакой вариант психоанализа не отошел от центрального представления о детской сексуальности. Идеи Фрейда сохранили важность для психологии, его идеи о культурной эволюции имели значительное влияние на другие дисциплины, но классический психоанализ как терапевтическое направление стал основополагающим среди теорий о сексуальных и агрессивных потребностях, и самые его оригинальные и плодотворные новые теории были разработаны теми, кто так или иначе считался «не ортодоксом».В конце концов, профессиональное сотрудничество потерпело крушение на спорах о «либидо» и его трансформациях, то есть на теории о мотивационной энергии и на взаимоотношениях между сознательным и бессознательным. За профессиональным несогласием лежали агрессивные и эротические эмоции, очевидные в письмах. Если бы Фрейд и Юнг сохранили свои взаимоотношения еще несколько лет, история психоанализа могла бы быть совсем другой. Могло бы быть создано законченное и гармоничное описание требований к психоаналитической терапии и образованию - и, пожалуй, более четкое разделение между ними (cf Kerr, 1993). Могло бы быть положено начало адекватной теории женского эротизма и пола (Kofman, 1985). Игре сексуальных и агрессивных эмоций в человеческом развитии могло бы быть уделено большее внимание вместо разделения ее тенденциозными антропологическими спекуляциями, и духовный аспект жизни, наверное, нашел бы свое место в теории и терапии.

Шерри Салман "Творческая душа: главное наследие Юнга"

ШЕРРИ САЛМАН - доктор психологии, юнгианский аналитик в Нью-Йорке и Ренеберге (Нью-Йорк), она обучает, пишет и широко читает лекции о юнгианской психологии. Она сотрудник и аналитик-супервизор Обучающего института Юнга в Нью-Йорке.

Юнг представлял себе душу текучей, многосторонней, живой, способной к творческому развитию; она была для него предметом постоянного восхищения. Будучи заместителем директора психиатрической клиники, Юнг был хорошо знаком с болезнями, психозом и "живыми мертвецами". Но в нем жила любовь к организованному хаосу души и доверие к ее целостности, которые сформировали его психоаналитические воззрения. Эта глава посвящена обсуждению открытий Юнга, основы, на которой базировалось его психологическое видение, а также идей, которые продолжают питать современную мысль и практику: его уникальный взгляд на психологический процесс, субъективный, индивидуальный путь к объективному осознаванию; творческое использование подсознательного материала. Хотя Юнг обращался к таким старым источникам, как средневековая алхимия, он на самом деле опережал свое время в своем постмодернистском взгляде на душу.

Юнга волновало, что научное "вещественное" знание оттесняло знание о человеческой душе; он говорил, что так же, как химия и астрономия далеко отошли от своих корней в алхимии и астрологии, современная наука отделяет себя от изучения и понимания психологического универсума - причем разрыв этот становится опасным. Он предвидел огромные несоответствия, с которыми мы сталкиваемся сейчас. Вмешиваясь в генетический код и получая возможность сильно изменять биологическую жизнь, мы сохраняем почти полное невежество в отношении души. Юнга привлекали кажущиеся мистическими системы - такие как алхимия и астрология - тем, что они были ориентированы на синтетическое понимание материи и души. В них он видел подсознательные проекции как внутренних психологических процессов, так и человеческих фантазий о том, как работает физический и биологический мир. В алхимическом мышлении два этих направления не разделялись, и это привлекало Юнга.

И хотя Юнг был горячим сторонником традиции, придававшей большое значение изначальной взаимосвязи всей живой материи, его отношение к душе и миру отличалось от старых анимистических систем, которые психологически функционировали за счет слияния, навязчивости и всевидящего ока судьбы. Но оно также отличалось от современных рациональных взглядов, ориентированных на отделение от бессознательного и установление контроля эго над материей и душой. Принцип Фрейда "там, где было Оно, там будет Я" (1933, р. 80) очень далек от понимания Юнгом взаимоотношений между эго и бессознательным. Вся позиция Юнга по отношению к душе была "постмодернистской": ее центральная метафора - диалог между сознанием и бессознательным, который зависит от систем обратной связи между бессознательными феноменами и эго, а также от взаимодействия между объектом и субъектом, душой и материей. Средневековые алхимики говорили: "что вверху, то и внизу", современные аналитики добавили бы: "что внутри, то и снаружи", и наоборот. Точка зрения Юнга на психологический процесс может стать важным добавлением конструктивного взаимодействия к постмодернистской "деконструкции" дихотомии субъект - объект.

Взгляд Юнга на душу

Юнг представлял себе душу в контексте взаимодействий между интрапсихическими, соматическими и межличностными явлениями; кроме того, для формирования его представлений о душе важными были ее отношения с миром, аналитическим процессом и самой жизнью. Юнг называл эти живые и неразрывные взаимоотношения, берущие свое начало из, "единого мира" - термина, заимствованного из средневековой философии. Этот мир означает недифференцированное единство, первичный бульон, содержащий в себе все.

Несомненно, идея "единого мира" основана на представлении, что вся множественность эмпирического мира покоится на едином базисе... Все различное и разделенное принадлежит одному и тому же миру, и существование этого мира - лишь постулат, чья вероятность подкрепляется тем, что до сих пор еще никто не обнаружил мир, где известные нам законы природы не выполняются. Даже психический мир, который так сильно отличается от физического, не имеет корней вне этого космоса, и это ясно из того неопровержимого факта, что между душой и телом существуют причинные связи, которые указывают на единое их основание... Основой нашего эмпирического мира, таким образом, кажется именно "единый мир".

Представление Юнга о том, что все уровни существования и опыта тесно связаны, отражаются в современных открытиях в генных технологиях: все формы жизни, от травинки до человека, строятся на основе одних и тех же четырех компонентов генетического материала, отличающихся только взаиморасположением. Юнг также пришел к заключению, что представления о "едином мире" отражены в символе, который существует в каждой культуре на всем протяжении истории: мандале, или "магическом круге", означающем одновременно и недифференцированное единство, и интегрированную целостность.

У Юнга, в недифференцированной форме "единого мира", "потенциальном мире вне времени", все и вся взаимосвязаны, и не существует разницы между фактами психологическими и физическими, а также прошлым, настоящим и будущим. Это пограничное состояние, где время, пространство и вечность едины, формирует основное из представлений Юнга о структуре и динамике души: существование объективной души, или коллективного бессознательного, которое является резервуаром и актуального, и потенциального человеческого опыта, а также его компонентов - архетипов. На этом магическом, "доэдиповом" уровне души, который не в ладу с рациональными и причинными объяснениями, многие вещи просто "случаются" одновременно (например, я думаю о своем друге, и тут же звонит телефон), и психологическое значение можно определить по значимым совпадениям. Внутренние и внешние события взаимосвязаны своим субъективным значением. Между душой и материей, между субъектом и объектом существуют неразрывные связи; аффекты, образы и действия сливаются воедино. Юнг придавал большое значение этому магическому уровню души, считал, что он вечно будет основанием, из которого произрастает все остальное.

Но древние представляли также, что единый мир разделен на такие части, как объект и субъект (это было важно, чтобы привнести потенциальные возможности в состояние актуальности). В аналитической работе этот процесс разделения, например, узнавание и интеграция проекций - значительное достижение психологии. Юнг также чувствовал, что эти "части", будучи однажды разделенными, должны быть опять соединены в новое целое. Хотя миры субъекта и объекта, сознания и бессознательного разделены ради адаптации, они должны быть воссоединены во имя здоровья, означающего для Юнга целостность. Это потенциальное состояние целостности он называл Самостью (душа целиком, а не только одно эго). Развитие по направлению к нему представляет собой часть процесса индивидуации. Этот акцент на синтезе частей предварительно разделенного целого составляет другую уникальную черту юнгианского подхода.

Юнговское представление о психологических процессах включает в себя расщепление субъект - объект, но развивается вне этого, так как базируется на универсальном, архетипическом символе - единый мир. Юнг "депатологизирует" архаический уровень души, в котором внутренняя реальность и внешнее событие являются одним и тем же. Он подчеркивает, что с психологической точки зрения, только в период развития (который сопровождается разделением и дискриминацией) важно считать субъект и объект дискретными сущностями. На следующих уровнях психологического процесса связь между субъектом и объектом, сознанием и бессознательным может и должна стать реинтегрированной в субъективно значимое целое - состояние, часто относимое к "мистическому". Эта дифференциация изменяющихся связей между внутренней реальностью, внешним событием, субъектом, объектом, сознанием и бессознательным может послужить основой для сходно дифференцированной клинической методологии, основы которой заложил Юнг, но так и не развил полностью.

Вопреки распространенному мнению. Юнг всецело опирался на клиническую практику и вносил в нее новшества. Например, он предпочитал встречу лицом к лицу с пациентом, а не использование аналитической кушетки. Он прилагал все свои усилия к тому, чтобы привести пациентов к полному осознанию их настоящих проблем, и стремился помочь людям смотреть без страха в лицо вызовам повседневной жизни. Исторически, он был первым, кто отметил тот факт, что развитие приостанавливается не только из-за травмы, которая была в прошлом, но также из-за обычного страха сделать шаги, необходимые для развития. Он делал особенное ударение не на подавленных желаниях, а на событиях текущей жизни как особо важных для регрессии, переживаемой по ходу анализа. Материал, полученный с помощью этой регрессии, был использован для того, чтобы вернуть пациента к реальности с новой ориентацией, полезной для практического использования.

Юнг полагал, что реальность связей и объектов не может быть редуцирована до интрапсихических феноменов; одновременно с этим, для него был очень важным факт реальности души самой по себе. Психические феномены связаны с феноменами другого уровня познания, такими, как нейроны и синапсы, но не могут быть сведены только к ним. Следовательно, они должны изучаться так же, как они ощущаются. Например, душа, хотя и ощущается как что-то нематериальное и трансцендентное, тем не менее, трактуется как объективный психологический факт, независимо от научного доказательства ее существования. Существенно замечание Юнга о том, что психические феномены являются такими же реальными в своей собственной действительности, как и физические объекты. Они функционируют автономно с использованием собственной энергии, что было недавно открыто заново в феномене диссоциативного расстройства.

Эта реализация психической реальности самой по себе подразумевает, что бессознательное никогда не может быть полностью подавлено или исчерпано посредством редуктивного анализа. Фактически, это могло бы быть гибельным для психического здоровья. Следовательно, опасность быть затопленным бессознательным (= "поглощение", "одержимость") или идентифицированным с ним (== "инфляция") всегда существует: так же, как всегда возможно и некоторое подобие сумасшествия. Но решение Юнга было удачнее, чем решение Фрейда: он представлял себе оптимальную связь между эго и остальной частью души как постоянный диалог. По определению, это процесс, который никогда не кончается. Происходящие изменения зависят от сущности этого разговора.

Собственное мнение Юнга о природе этого диалога изменялось от ранней формулировки: как "борьбы эго с драконом-матерью бессознательного", в которой эго укрепляется, исходя из своей бессознательной матрицы, до более поздних представлений об алхимической трансформации, в которой эго подчиняется самому себе. Но суть предмета не меняется: это все то же поддержание динамического напряжения и гибкой связи между эго и остальной частью души. Юнгианский анализ главным образом имеет дело не с тем, чтобы сделать бессознательное сознательным (что с точки зрения Юнга невозможно), и не с тем, чтобы просто анализировать трудности прошлого (что является потенциальным тупиком), хотя оба эти подхода могут использоваться. Объектом является процесс: нахождение способа, как прийти к соглашению с бессознательным и как относиться к будущим трудностям. Этот процесс состоит из поддержания постоянного диалога с бессознательным, что облегчает творческую интеграцию психологического опыта.

Субъективный путь к объективной сознательности

Юнг был первым аналитиком, который содействовал распространению "учебного анализа" как то, без чего нет аналитического обучения. Он чувствовал, что реальное знание всецело является эмпирическим; это то, что гностики называют gnosis - "внутреннее знание", которое добывается собственным опытом и пониманием. Это "внутреннее знание" больше, чем "сознание", оно включает опыт значимости. Основываясь на своем личном и клиническом опыте исследования нуминозных феноменов психологической жизни, где он столкнулся с образами, идентичными тем, которые есть в различных религиях. Юнг постулировал религиозный "инстинкт". Когда этот инстинкт придания значимости блокирован или находится в конфликтной ситуации, что может случиться с любым инстинктом, результатом является заболевание. Юнг доказывал, что архетипические символы, которые всплывают из бессознательного, являются частью объективного религиозного, "придающего значимость" инстинкта души, но у каждого индивидуума эти символы будут высвобождаться субъективно. Например, существует человеческий инстинкт "создания образа божества", функцией которого является символизация наших наивысших ценностей и чувства значимости, но содержание этого образа варьирует от культуры к культуре и от индивидуума к индивидууму.

Это привело к тому, что Юнг заинтересовался типологией. Он видел потребность в том, чтобы дифференцировать универсальные компоненты сознания таким образом, чтобы установить, как эти компоненты работают различными способами у различных индивидуумов. В теории психологических типов Юнг описал две базовые модели восприятия: интроверсия, где душа главным образом находится под влиянием внутреннего мира, и экстраверсия, где психический фокус находится во внешнем мире. Внутри этих моделей восприятия Юнг описал четыре свойства сознания: мышление, чувствование, интуиция и ощущение. Способы восприятия и свойства сознания могут быть комбинированы различным образом, например, интравертный интуитивный мыслительный тип, или экстравертный, ориентированный на ощущения, чувственный тип. Эта теория подразумевает, что существуют различные способы не только понимания, но также и функционирования в мире, и эта идея в настоящее время используется в терапии пар и бизнесе. Она также предполагает, что различные клинические "типы" пациентов могут требовать различных видов лечения.

Понимание объективности души и важности субъективного опыта личности составляет юнгианскую точку зрения на аналитический процесс. Этот процесс включает раскрытие личной истории бессознательной динамики и индивидуальных ограничений с сопутствующим страданием и излечением неразрешенных комплексов. Но этот личный материал рассматривается как имеющий универсальное ядро, которое происходит из "объективной души" или "коллективного бессознательного", с помощью которых придается значение уровню и содержанию души, состоящей из архетипов. Объективная душа - это такой уровень бессознательного, который является общим для всех, а не индивидуальной особенностью, и ее "открытие" приводит к познанию общих характеристик личности, универсальности опыта и созданию значимости на основе этого опыта.

Так как весь индивидуальный опыт имеет архетипическое ядро, истоки из личной истории и архетипических паттернов всегда переплетены и часто должны быть вначале разделены, а затем опять соединены вместе. Юнг рассматривал этот процесс как целостный и параллельный древней мифологеме инициации, где солнце-герой умирает, путешествует по потустороннему миру и, в конце концов, воскресает. Эта мифологема выражает несколько фундаментальных тем: смерть и возрождение как психологические процессы, излечивающую силу творческой интроверсии, борьбу с регрессивно заряженным либидо и погружение посредством личной души в источники психической энергии, в объективную душу.

Взгляд Юнга на сознание очень отличался от универсальной теории, которую можно было бы применять в любом случае. Но все же. Юнг рассматривал все субъективные траектории опыта, все типологии, все комплексы, чтобы прийти к объективному универсальному уровню души, содержащей в себе архетипы. Подобно многогранным кристаллам, архетипы описывают содержание и поведение объективной души. Как психосоматические "структуры", они являются нашей врожденной способностью понимать, организовывать и создавать опыт. Архетипы - это и биологически обусловленные паттерны поведения, и символические изображения этих паттернов. Как трансперсональные структуры, они являются трансцендентальными "сущностями" или квинтэссенцией творческой силы и значимости, доступными нам в символах.

Например, архетип "Великой Матери" символизирует гораздо больше, чем опыт и реальность чьей-то настоящей матери. Хотя "мать" - это личный психологический, эмоциональный и когнитивный опыт, который имеет культуральные детерминанты, он также имеет архетипическую инстинктивную основу, с помощью которой люди распознают ситуацию, в которой они сами реализуют материнство, или ситуацию, в которой они являются объектами материнского воздействия; таким же образом архетипическая символическая основа выражена в таких представлениях, как Великая Богиня, Мать Церковь, Смерть и Мать Природа. Ощущение на собственном опыте "матери" всегда сильно подвержено влиянию этого подсознательного шаблона, архетипа Матери, который включает врожденную способность понимать и ощущать материнскую заботу и ее потерю, так же как и способность символизировать этот опыт. Постулирование архетипа помогает объяснить широко распространенное противоречие между ощущением матери ребенком и реальной матерью. Юнгианский аналитик очень заботится о том, чтобы отделить личную мать от архетипического представления о Матери, которое является большим, чем может воплотить любая человеческая мать. Во многих отношениях формулировка Д.В. Винникотта, описывающая "достаточно хорошую мать", связана с юнговской формулировкой материнского архетипа: достаточно хорошая мать та, которая способна удовлетворить врожденное архетипическое представление ребенка о матери. Она просто будет "достаточно хорошей", делая это.

Архетипы описывают то, как мы связаны с миром: они проявляются как инстинкты и аффекты, как первобытные изображения и символы в снах, мифологии, паттернах поведения. Как безличные, коллективные и объективные элементы души, они отражают универсальные истоки и служат мостом над пропастью, разделяющей субъект и объект. Распознавание архетипов, включая персонализацию души в символических архетипических мотивах (таких, как фантазия, что мать - ведьма или ангел), является витальной частью юнгианского процесса. Об их вездесущести Юнг говорил:

В этой области существует много предубеждений, которые еще предстоит преодолеть. Когда считают, например, что мексиканские мифы не имеют ничего общего с похожими идеями, обнаруженными в Европе, приходится придерживаться фантастического предположения, что образованный современный человек может видеть во сне классические мифологические мотивы, известные только специалистам. Люди до сих пор думают, что связи, подобные этой, искусственны и, следовательно, невероятны. Но они забывают, что структура и функция органов тела являются более или менее одинаковыми повсеместно, включая также и мозг. И так как душа является в значительной степени зависимой от этого органа, предположительно она должна - по крайней мере, в принципе, - повсеместно продуцировать одинаковые формы.

Юнг представлял архетипы, распределяющимися по "спектру сознания" подобно тому, как распределяются цвета в световом спектре, от красного, с одной стороны через желтый, зеленый и синий, к фиолетовому цвету, с другой стороны. Красному и фиолетовому концам светового спектра соответствуют инстинктивный и духовный полюсы архетипов. Эти аспекты архетипа являются бессознательными и функционируют мощно и автономно. Они являются "психоидными" областями архетипа, которые функционируют как центры психической энергии, совпадающие с сознанием. Они проявляются в состояниях слияния, подобно проективной идентификации или мистическому вдохновению, или в психосоматических условиях, таких, как тождественность между матерью и ребенком. Когда этот магический уровень архетипа активируется, появляется интенсивное энергетическое поле, ощущаемое в теле, которое Юнг называл "нуминозностью". Этот магический уровень архетипа может "заражать" окружающих, и результатом могут быть такие отличающиеся явления как психология толпы и вера в излечение.

Все характерные особенности архетипов, их аффективное воздействие по типу "все или ничего", их внеличностность, автономность и нуминозность формируют богатый теоретический фон для многих движущих сил в доэдиповой области: всемогущество, идеализация, слияние и напряжение на оси "отделение - индивидуация". Эта объективная душа является местом рождения и матрицей архетипических образов, и слоем, в котором первичные инстинктивные и аффективные нарушения исцеляются. Именно здесь ощущается нуминозная сила архетипа в отличие от рационального понимания. Архетипическая душа - это мир единого мира, где ничего не отделено достаточным образом, но и ничего не соединено линейно. Вместо соединений и связи здесь существуют замещение и аффект. Часть представляет целое, и целое представляет части. Хрупкость матери может восприниматься через линзы Ужасной Матери, а ее грация - как дар Великой Богини. Большая часть аналитической работы имеет дело с различением личного от архетипического и одновременно с этим с реинтеграцией, благодаря символизации, личного и архетипического опыта.

Хотя архетипические образы очень отличаются от личного опыта, они никогда не существуют в пустоте: они появляются, высвобождаются и ощущаются внутри индивидуума. Природа (архетип) и воспитание (личный опыт) переплетены сложным образом. Архетип, в узком смысле этого слова, - это скелет, который должен обрасти мясом личного опыта. Связь между личными истоками и архетипическими мотивами парадоксальна: с одной стороны, архетипический образ не должен анализироваться редуктивно, а как что-то символическое и неожиданно появляющееся; с другой стороны, верно и то, что архетип проявляется в реальном опыте. Например, когда пациент находится во власти идеализирующего переноса и аналитик воспринимается как трансцендентально позитивный и "заботливый", можно заключить, что "хорошая" грань архетипа матери активизируется в пациенте и проецируется на аналитика. В этом случае излечивающий агент является трансперсональным, но он ощущается в личных терминах. Архетип может скомпенсировать недостаточный личный опыт, но символ не может излечивать вне тела и конкретной жизни. Юнгианский аналитик Эдвард Витмонт выразил это таким образом:

Недостаток связи с архетипическим измерением приводит к духовному обнищанию и чувству бессмысленности жизни. Недостаточное закрепление и реализация архетипического в персональной сфере - это рассуждения о смысле архетипов вместо попытки найти этот смысл, проживая прозаические и "тривиальные" проблемы и сложности каждодневных чувств и связей, и эти рассуждения приводят к простому пустословию и являются признаком нарциссической патологии. Тогда символ не может излечивать и может, в самом деле, скорее изолировать анализантов от подсознания, чем связать их с ним.

Кроме акцента на архетипическом измерении души и личного испытания этого на опыте, у Юнга были и другие идеи о психологическом развитии, которые оказались пророческими. Выдающимся было исследование феминного архетипа в мифологии и соответствующее ему значение в психологическом развитии обоих полов. Юнг осознал, что "маскулинные" аспекты души, такие как самоуправление, самостоятельность и агрессивность, не являются превосходящими по отношению к "феминным" элементам, таким как забота о потомстве, зависимость от взаимоотношений и эмпатия. Скорее, эти две части формируют целое, и обе эти части принадлежат каждому индивидууму. Юнг назвал "феминный" архетип мужчины - анима, а "маскулинный" архетип женщины - анимус. Юнг представлял их себе похожими на души - образы с их собственной психической реальностью, на "отличающуюся сущность", которая, как таковая, нуждается в том, чтобы соединиться, и, следовательно, соединяет эго с объективной душой.

Постулируя архетипы анима - анимус. Юнг расширял картину возможностей развития для обоих полов. Хотя в некоторых своих ранних предположениях о половом развитии и поведении Юнг явно находился под влиянием мышления, основанного на доминировании "мужского типа", одним из наиболее ошеломляющих достижений более позднего периода его творчества было то, что он поместил женщин и феминные аспекты души на равных с мужчинами и маскулинностью. Это, в сущности, бросало вызов всей структуре психоаналитической теории и теории развития, которая была основана на идеале самостоятельного индивидуума - героя, отделяющегося от матери любой ценой (и это являлось моделью психологического здоровья). Такие качества, как зависимость и эмпатия были обесценены и патологизированы. Женщина была по сути второго сорта. Юнг начал пересматривать феминный архетип, что привело в результате к пересмотру наших идей о ментальном здоровье и встраиванию в них "феминных" качеств как естественных.

Юнг также интересовался психологическим развитием, продолжающимся в течение жизни взрослого человека. Он был первым, кто попытался описать стадии жизни, основанные на мифах о солнечном герое, который поднимается с рассветом, набирает высоту с полдневным солнцем и затем спускается за горизонт, где попадает в объятия смерти. Идея жизненных стадий инициировала последующие исследования, например, исследования феномена "кризиса середины жизни". Идея "потенциала" для непрерывного и качественного развития на протяжении жизни добавляет необходимый компенсирующий фактор к генетическим теориям развития. Юнг был очень осторожен в оценке возможности построения законченной и целостной теории развития, основанной на архетипах. Его открытием было существование многочисленных субъективных путей к объективному осознанию. Юнг полагал, что, фактически, отдельные архетипические парадигмы некоторым образом могут влиять на индивидуумов или совсем не влиять, и их использование может быть избирательным для различных сторон психической функции. Например, битва героя с драконом является иллюстрацией юношеской параноидно-шизоидной души, в то время как Кельтские мифы с их влиянием на другие миры являются парадигмой для доэдиповой души. Во всех случаях архетипический материал используется для излечения, усиления, обоснования и придания значения личному опыту.

Юнгианская модель и ее динамика

В то время как объективность опыта определяется с помощью архетипов, ее субъективность определяется природой личных комплексов. Существует много причин для того, чтобы считать Юнга отцом "теории комплексов". Тестируя нормальных субъектов с помощью "ассоциативного теста", в котором субъекты должны были назвать пришедшую на ум ассоциацию в ответ на стимульные слова, он обнаружил наличие внутренней, бессознательной помехи вниманию к ассоциациям на тестовые слова. Эти внутренние помехи были названы "комплексами идей, окрашенных чувствами" или просто "комплексами" для краткости. Эта работа имела большое значение для статуса психоанализа в научном сообществе в то время, так как выявила эмпирические указания на то, что "ассоциации" могут быть нарушены исключительно изнутри. С другой стороны, критики утверждали, что пациенты во время анализа продуцируют ассоциации, но их содержание меняется в зависимости от реакции аналитика. Тогда Юнг провел экспериментальную верификацию специфических показателей, а именно, комплексов, которые, как он утверждал, были ответственными за многие ассоциации.

Тест "словесных ассоциаций" наводит на мысль о существовании многих типов комплексов, в противоположность представлению Фрейда о центральном сексуальном комплексе. Юнг также заметил, что эти комплексы были диссоциированы: они функционировали как автономные части содержания подсознания, способные формировать самостоятельные индивидуальности. Юнг сильно заинтересовался этими "самостоятельными индивидуальностями", и, находясь под впечатлением от них, он серьезно изучал и сравнивал с ними представления Фрейда о диссоциированных травматических видах памяти. Но Юнг никогда не верил в то, что необходимым условием возникновения диссоциации должна служить сексуальная травма или какая бы то ни было другая травма. Для Юнга душа была врожденно и неотъемлемо диссоциирована, с персонифицированными комплексами и архетипическим содержанием, функционирующими автономно как законченные и отдельные вторичные системы. Он представлял себе существование множества вторичных самостей, а не только подсознательные влечения и процессы.

Эта радикальная точка зрения энергично исследуется в современном изучении травм, диссоциативных нарушений и множественных личностных нарушений, где многие из идей Юнга нашли подтверждение. Его размышления над природой диссоциативных феноменов имели широкие последствия: в своей докторской диссертации Юнг впервые предположил, что в некоторых случаях стремления души к диссоциации возможен позитивный механизм. Он изучал духовного медиума и обнаружил, что личность "духовного проводника" медиума была более интегрированной, чем личность медиума самого по себе. Эта "вторичная" личность превосходила первичную. Исходя из этого наблюдения, у Юнга появилась важная идея о телеологической ориентации по направлению к симптомологии.

В то время как психоанализ Фрейда был главным образом археологическим, ведущим поиск в руинах прошлого. Юнг интересовался настоящим, так как считал, что от него зависит развитие в будущем. Он представлял себе эго "заблуждающимся" (делающим неправильные выборы) и "односторонним" (способным впадать в крайности). Он верил, что материал, всплывающий на поверхность из бессознательного, служит для того, чтобы пролить свет на его фундаментальную "темноту". Он считал, что бессознательные образы символичны, что символ компенсирует или очищает ошибки эго. Символ имеет регулирующую функцию. Сущность телеологической позиции заключается в том, что: 1) все симптомы и комплексы имеют символическое архетипическое ядро и 2) конечный результат, назначение или цель симптома, комплекса или защитного механизма является таким же важным, если не более важным, чем причины, которые его вызвали. Симптом развивается не "потому", что так сложилась предшествующая история, а "для того", чтобы выразить часть души или довести до конца намерение. Клинический вопрос должен быть синтетическим, а не редуктивным: "для чего нужен этот симптом?" В случае медиума, которого наблюдал Юнг, ее "духовного проводника" нельзя было свести к патологическому истерическому комплексу, точнее, его можно было рассматривать как "независимое существо, автономную личность, ищущую промежуточный путь между крайностями". Юнг рассматривал эту личность как попытку очистить прошлое медиума и приготовить ее для взрослой жизни; это был нуминозный элемент в душе, способный придавать значение ее жизни. Юнг доказывал, что комплекс может функционировать, регулируя настоящее и реорганизуя будущее.

Наиболее серьезные формы болезней не являются существованием комплексов per se, а являются нарушением значительных саморегулирующих способностей души, таких, как возможность очистить текущую ситуацию с помощью привнесения диссоциированных комплексов и архетипического материала в сознание. Но как эти разнообразные диссоциированные части души организованы? Телеологический подход использует в качестве доводов другие плодотворные идеи Юнга: существование Самости, которую Юнг считал идеальной силой, которая сдерживает, структурирует и направляет развитие целостной души, включая эго.

Древняя и давно вышедшая из употребления идея, говорящая о том, что человек является микрокосмом, содержит высшую психологическую истину, которую еще предстоит в должной мере осознать. В прежние времена эта истина проецировалась на тело так же, как алхимия проецировала бессознательную душу на химические вещества. Но все происходит по-другому, когда микрокосм понимается как внутренний мир, духовная природа которого появляется и исчезает в бессознательном... И так же, как космос не является просто хаотической массой частиц, а находится в согласии с Божественным замыслом, так и человек не должен растворяться в вихре противоречивых возможностей и стремлений, навязанных ему бессознательным, но должен стать тем единым, которое включит в себя их все.

Самость, в начале жизни, заключает в себе всю потенциальную личность, и, подобно семени или генетическому плану, она развивается со временем. Юнг тщательно разработал перспективы развития Самости; в его алхимической ампификации Самость развивается от хаотической смешанная масса до интегрированного философского камня, который, содержа все противоречивые возможности, символизирует идеальные условия для целостности и здоровья. Хотя эти условия никогда не могут быть полностью реализованы, Самость функционирует в течение жизни как упорядочивающий фактор для развития, как структурирующая, направленная на будущее сила, действующая на симптомы и символы. Отличительная черта юнгианской психологии заключается в том, что все диагностические и прогностические теории, а также теории развития организуются с точки зрения самости, а не с точки зрения эго. Постфрейдистские теоретики только ссылаются на это упоминание о "Самости": Масуд Хан говорит об ощущении самости, которое превосходит пределы Ид - Эго - суперэго структуры (1974), и Когут упоминает о фундаментальных и таинственных представлениях о самости (1971). Но юнгианская модель эго действительно связана с Самостью; наилучшим проявлением эго является то, что оно действует как "преемник" Самости.

Юнг представлял себе душу имеющей много важных структур и "центров тяжести"; кроме того, он видел ее диссоциированной и саморегулирующейся, стремящейся к порядку посредством Самости. Так как душа диссоциирована по природе, ее ассимиляция с помощью эго - бесконечный процесс. Юнг понимал, что между эго и бессознательным находится зияющая бездна, бездна, над которой время от времени появляется мост, но которая никогда не исчезает; поэтому его представление о душе включало идею всегда диссоциированных частей души. Но внутри этой кажущейся хаотической системы существует порядок; имя этого порядка - Самость, это структурирующая, телеологическая сила, влияющая на развитие и симптомологию, неизбежный и загадочный фактор в психологическом процессе. Душа обладает двумя регулирующими механизмами: диссоциированностью и Самостью, двумя "противоположностями", которые вместе составляют юнгианскую модель. Эти противоположности изучаются тремя направлениями: классической школой, которая подчеркивает Самость; архетипической школой, которая фокусируется на диссоциированности души; и школой развития, которая интересуется процессом индивидуации вне бессознательного. Задачей для следующих поколений является продвижение через эту множественность к такой позиции, которая сделала бы возможным объединенное видение.

Творческое и символическое использование подсознательного материала

Фантазии, сны, симптомология, защита и сопротивление в работе юнгианского аналитика рассматриваются в терминах их творческой функции и телеологии. Предполагается, что они отражают попытки души преодолевать препятствия, придавать значение и обеспечивать потенциальные возможности для будущего, а не только неадаптивные реакции на прошлое. Например, в течение периода депрессии и беспокойства у женщины, она говорила: "Мне хотелось бы прыгнуть в реку". Юнгианский подход к этой разрушающей фантазии заключается в том, чтобы найти интерпретирующую область суицидальных образов пациентки. Ее явное "значение" и цель можно будет увидеть в контексте соответствующих функций и символизма.

Взгляд Юнга на большинство ментальных заболеваний заключался в том, что когда естественное развитие либидо (под либидо он понимал психическую энергию per se, а не только сексуальное либидо) останавливается из-за отсутствия внутренних или внешних трудностей, оно регрессирует. Когда либидо регрессирует, оно активирует интериоризированные образы прошлого, такие, как образы родителей, и архетипические символы либидо из объективной души, такие, как вода. Фантазия о "прыжке в воду" - это образ близящейся регрессии. Когда либидо регрессирует и появляется такой мощный символ, возникает вопрос: для чего это нужно и куда это направлено? Этот подход называется синтетическим и прогрессивным методом интерпретации, в отличие от редуктивного, ретроспективного и личностного подхода, который предполагает анализ в терминах прошлой истории и личного опыта. В юнгианском анализе используется комбинация обоих методов.

Регрессия - это мощное явление: оно содержит и болезнь, и потенциальное лечение- Либидо нуждается в том, чтобы вернуться назад и пройти через фазу взаимосвязи родитель - ребенок, с тем, чтобы достигнуть глубинных источников психической энергии. Эта способность регрессировать, особенно проходить через детские конфликты и травмы, является другим саморегулирующим механизмом души. Юнг считал регрессию и интроверсию не только потенциально адаптивными, но и успешного лечения. По мере того, как либидо регрессирует и в течение болезни обращается внутрь, символы (такие, как "прыжок в реку") всплывают из бессознательного. Эти символы не подвергаются цензуре, не искажаются и не являются просто знаками для чего-то еще. Фрейд считал, что формирование символа нужно для защиты от инфантильных бессознательных побуждений. Юнг полагал, что назначением символа является переход либидо с одного уровня на другой с указанием пути для будущего развития. Символы подобны живым существам, наполненным значением и способным действовать как преобразователи психической энергии.

Символы говорят на языке архетипов по преимуществу. Они исходят из архаического магического уровня души, и являются потенциально излечивающими, деструктивными или пророческими. Символические образы - настоящие преобразователи психической энергии, потому что символический образ вызывает совокупность архетипов, которые он отражает. Образы вызывают цель и мотивацию инстинктов через психоидную природу архетипа. И они сохраняют свое значение независимо от того, правильно или нет они понимаются. Например, фантазия о "прыжке в реку" может запустить очень реальный психологический процесс излечения. Энергия либидо связывается с образом и в этой форме может быть частично ассимилирована эго, приводя к высвобождению психической энергии для сознательного использования. Юнг был очень заинтересован в использовании таких техник, как рисование, живопись и активное фантазирование для выражения символических образов. Это эстетическое выражение имеет свои собственные целебные свойства, и как только джин оказывается, так сказать, в бутылке, диалог с ним начать легче. Использовавшиеся Юнгом техники рисования, живописи и игры были освоены детскими аналитиками и множеством других клиницистов.

Но что в действительности происходит с либидо во время регрессии? Юнг наблюдал спонтанную реверсию либидо, которую он назвал энантиодромия. Случай "возвращения к противоположному" характеризует природу потока либидо; он описан в литературе и мифологии как возвращение солнца из живота ночи, путешествие обратно от центра земли или восхождение поэта из ада Данте. Этот критический саморегулирующийся механизм может объяснять спонтанные ремиссии депрессии и психотических эпизодов и положить конец регрессии. Когда этот механизм "ломается", регрессия становится очень опасным событием.

Когда подсознательный материал всплывает на поверхность, специфичность образа является информирующим принципом в работе с ним, т. е. река - это река, а не подвергнутый трансформации сексуальный образ. Бессознательное имеет свой собственный мифопоэтический язык и точку зрения на происходящее, хотя этот язык не имеет отношения к вербальному языку. Фактически, Юнг постулировал "два типа мышления", рациональное и иррациональное, идею, которая предвосхитила более поздние открытия ученых, касающиеся природы двух полушарий мозга и различных типов обработки информации. Символизирующая, образная часть разума работает по аналогии и соответствию, а не по рациональному объяснению. Юнг считал, что широкое распространение этого типа мышления указывает на его архетипическое происхождение. Чем глубже регрессия, тем больше возможностей попасть "во владения" образного типа мышления. Вот почему Юнг интерпретировал современные сны и фантазии в свете архаических мифологических мотивов (метод архетипической амплификации).

Например, образ "прыжка в реку" значит намного больше, чем личные ассоциации того, кто видит этот сон. Он несет с собой все архетипические образы движущейся воды: вода "решает" проблему, растворяя ее, и смачивает затрудненное в продвижении либидо. Вода представляет собой течение (в противоположность неподвижности), погружение, растворение и очищение. Вода ослабляет связи между вещами, что приводит к смерти или возрождению. Всемирно известные священные реки Ганг, Нил и Иордан, как считается, обладают излечивающими и восстанавливающими свойствами; мифологические реки Стикс и Лета являются связующими между жизнью и забвением смерти. Во многих мифах женские божества устраивают реке дознание, ищут что-то потерянное, часть самих себя, которая должна быть возвращена: Психея ищет Эроса, Изис ищет Озириса. Телеологически, "суицидальный" образ символизирует необходимость растворить вещи на их составные части, смыть их волной в воду подсознательного и очистить (и это можно трактовать как прелюдию к возрождению). Юнг думал, что, с точки зрения Самости, которая видит "общую картину", несущественно, какую это принимает форму - смерти или возрожденной жизни. В любом случае, нечто начинается заново. Однако это видит это по-другому. Клинически, затруднение в работе происходит, когда архетипическая амплификация сталкивается с личным опытом, способностями и историей пациента. Терапевтически, этот образ может являться сигналом "редуктивной" части анализа: воды слез, горя, рыданий и ливня чувств. Если история пациентки наводит на мысль, что она может выдержать терапевтическое растворение и выжить, значит, прогноз прекрасный. С другой стороны, если травма пациентки была подавляющей и вызвала страх или чрезвычайную пассивность, ее способность "идти по течению" либидо может быть ограничена и привести к "застою" (бездеятельности), или даже потенциальному суициду.

Метод архетипической амплификации очень отличается от метода традиционных свободных ассоциаций: он признает границы свободной ассоциации, но подчеркивает специфичность образа, т. е реки как имеющего объективное значение универсального символа. Это освещение истинных символов, которые находятся вне рационального понимания и способны привносить в сознание важный смысл, может быть необходимо женщине, которая хочет "прыгнуть в реку", для понимания своих проблем. В клинической ситуации архетипическая амплификация и личный опыт смешиваются, что используется для выявления диагноза, прогноза и особых согласованных действий, которые могут исправить текущую ситуацию пациента, включая аналитическую. С точки зрения юнгианской перспективы, диагноз и прогноз имеют отношение не только к патологии, но также к оценке потенциала для диалога и ассимиляции между эго и бессознательным материалом.

Другой способ, с помощью которого Юнг в своей работе использует бессознательный материал творческим образом, заключен в его подходе к противоположностям в психологической жизни. Этот подход отражает психологический факт, что все, что есть внутри комплекса эго, имеет свою зеркальную "противоположность" в бессознательном. Контролирующее эго будет привносить нарушение в бессознательное: принц является также лягушкой, а лягушка вмещает в себя потенциального принца. Душа не является совершенной гомогенной сущностью; скорее, она работает для того, чтобы создать целостность. Но беспокойные лягушки обычно проталкиваются в бессознательное, формируя диссоциированную вторичную личность, которую Юнг называл тенью. Делом первостепенной важности является переведение "противоположностей" в сознательное понимание; если этого не делать, диссоциация и невроз продолжают развиваться.

Так как сознательное мышление желает прояснить ситуацию и получить однозначное решение, оно постоянно "закрывает глаза" на контраргументы и противоположные тенденции и, в конце концов, получает неудовлетворительный результат, который или остается целиком бессознательным, или усердно не замечается. По мере того, как это регулярно происходит, бессознательное постепенно "воздвигает стены" своей контрпозиции.

Это представление о несовместимых противоположностях, лежащих рядом и частично подавленных, заставляет пересмотреть нашу картину ментального здоровья и делает относительными чувства собственной неполноценности и патологии. Целью является целостность, а не совершенство. Каждый имеет комплекс тени; имеет просто как архетипическую данность душе. Тень никогда не может быть устранена или полностью ассимилирована эго, скорее, существует этический императив допущения ее и принятие творческой ответственности за нее. Юнг совершенно определенно чувствовал, что путь к психологическому здоровью и значимости лежит через тень. Демоны, разбойники и отвратительные сиблинги, которые преследуют нас во сне, могут быть нашими вторичными сущностями, ищущими места за "общим столом".

Хотя проблема противоположностей стара как мир, открытие ее терапевтического значения было одним из наиболее важных достижений Юнга. Эта проблема, очевидно, проявляет себя не только в объектных отношениях (когда психика и другие комплексы изначально проецируют тень в интерперсональные взаимоотношения). Юнг обращает наше внимание на интровертную арену: на связи между комплексами сами по себе и связь эго с этими комплексами. Исследование этих связей требует хорошо обдуманного проведения психотерапии, где важными вопросами являются: как может существовать лягушка, если не в проекции? Как может принц влиять на лягушку и лягушка на принца? Поиск ответов на эти вопросы возможен при использовании процессов субъективного понимания, релятивизации эго, постоянной интеграции материала тени и субъективным подходом к тому, что составляет "хорошее" и "плохое" в психологической жизни.

Эта борьба является частью трудного процесса индивидуации, целью которого является целостность, а не совершенство. Это движение либидо отличается от инстинктивного роста, адаптации, регрессии и общего взросления. Это то, что алхимики называют "opus contra naturam" - работа против природы. Сдвиг от идеализированного эго до действительно уникального, ориентированного на Самость эго является подлинно критическим изменением (этот сдвиг зависит от полного развития стадий жизни, включая адаптацию к обществу и приобретение индивидуальности). Он происходит при дифференциации и творческой ассимиляции психических противоположностей, тени и другого бессознательного материала. Результатом является мудрость целостной жизни и "amor fati" - принятие судьбы и любовь к ней.

Юнгианская психология считает действующими факторами души чувство личной значимости, служащее определенной цели развитие, творческую адаптацию. Существование души понимается как процесс постоянной психической интеграции с предшествующими ему стадиями диссоциации, который можно просуммировать в алхимической максиме растворяй и сгущай. Целью анализа является придание психической энергии нового импульса по направлению к развитию (с помощью переживания символического бессознательного материала). Значительный вклад Юнга заключался в том, что он настаивал на символической и творческой функции бессознательного материала, излечивающей силе образов и направленной на будущее тенденции души (использующей регрессию во время стресса и роста). Но он был совершенно уверен в том, что нельзя ничего достигнуть и можно многое потерять, получая per se регрессивный материал. Опережая свое время, он обращался к проблемам зависимости, регрессии и тайного соглашения, которые продолжают являться серьезными нерешенными задачами современной психотерапии.

Работа Юнга сделала доступными традиционные концептуальные и интерпретативные области психоанализа для исследования архетипической динамики. Проблемы, которые исследуются в этой области сегодня (проблемы "расщепленного объекта", пограничной и доэдиповой динамики, сепарационно-индивидуализационной борьбы усилий, диссоциативных расстройств и многие другие), имеют свои корни в архетипическом слое души. Многие представления из тех, о которых Юнг говорил как о "синтетически-конструктивных", начали всплывать на поверхность в современном психоаналитическом мышлении.

Но, что более важно. Юнг "депатологизировал" архетипический и трансперсональный уровень души путем верификации его функции как творческой матрицы для целостной личности. Подавление или отрицание его приводит к несчастьям, от которых действительно страдает современное общество: депрессия и чувство неудачи при виде неизбежных страданий жизни и последующее очарование теми, кто идентифицировался с архетипической душой: религиозными фанатиками или жаждущими власти личностями. Заслуга Юнга в том, что он указал путь к более творческой связи с бессознательным, и его личная преданность этому процессу - прекрасная иллюстрация тому, чего "?можно достигнуть, когда душа встречается с собой.

ПРИМЕЧАНИЯ

  1. Диалог влечет за собой исчезновение границ между сознанием и бессознательным, одновременно поддерживая динамическое напряжение между ними: психическая энергия, генерируемая этим напряжением, может порождать символ, далекий от обеих изначальных позиций. Юнг упоминает об этом процессе как об активации трансцендентной функции (1916/1969). Он рассматривает этот процесс как наиболее значительный фактор в глубинной психологической работе.
  2. Представления Юнга об излечении включают стимуляцию бессознательного с целью генерации компенсаторного архетипа (интрапсихическим путем или благодаря переносу), а не приобретение "корректирующего эмоционального опыта". Причиной излечения также может стать столкновение с чем-то в мире объектов, что воплощает частный архетипический паттерн, который не сбалансирован у пациента.

Библиография:

Пол Кюглер. Психические образы как мост между субъектом и объектом

Психика по большей части состоит из образов. (Jung, 1926, CWg, p. 325)Психическая сущность может стать содержанием сознания,то есть обрести представление, только тогда,когда она имеет свойства образа.(Jung, 1926, CW8, p. 322)Основополагающие принципы

Процесс формирования психических образов занимает центральное место среди основных функций человеческой личности. Без способности к формированию психических образов были бы невозможны самоосознание, речь, письмо, запоминание, сны, искусство, культура - все то главное, что присуще только человеку. Глубинная психология развилась из стремления к пониманию процесса создания образов (то есть снов, ассоциаций, памяти и фантазий) и той роли, которую этот процесс играет в формировании личности и развитии психопатологии. Как Фрейд, так и Юнг предпринимали попытки объяснить формирование психических образов и их воздействие на личность. Оба ученых избрали для этого форму «универсалий». Фрейд постулировал существование филогенетической «схемы», Эдипова комплекса и связанного с ним мира желаний, а Юнг предложил «архетипы». Хотя оба признали универсалии, различие между двумя теориями кроется в конкретных основополагающих принципах, на которых они построены.Теоретические изыскания Фрейда начинаются с постулата о существовании мира желаний (эроса), который предшествует любому переживанию. Юнг строит свою теорию исходя из реальности мира образов. Образ - это тот мир, в котором разворачивается опыт. Образ составляет опыт. Образ - это душа. Для Юнга мир психической реальности не является ни миром вещей, ни миром бытия. Это мир «образа как такового». В этой главе мы будем рассматривать образ и архетип в историческом контексте для того, чтобы попытаться построить психологическую перспективу фундаментальных концепций Юнга и углубить понимание проблемы универсалий в отношении психических образов. Возможно, ничто в истории западной мысли не оказалось столь необходимым и в то же время ничто не таило в себе столько проблем для понимания процесса формирования психических образов, как потребность в какой-нибудь универсалии. На протяжении истории, начиная с платоновских метафизических идей, материальных форм Аристотеля и cogito Декарта и заканчивая кантовскими категориями чистого разума и архетипами Юнга, между психическими образами и универсалиями образовалась долгая и сложная взаимосвязь. Западная мысль билась над вопросами: существуют или нет универсальные принципы, на которых можно построить современную концепцию человеческой природы? Существуют ли атрибуты, присущие только человеческому разуму, как-то: реальность, истина, «я», бог, разум, бытие и образ? И если да, то где они находятся? Теперь мы обратимся к истории образа в западной философии, чтобы рассмотреть эти вопросы в исторической перспективе и понять, ка¬кое отражение они нашли в основополагающей концепции Юнга.

Краткая история образаОн мыслитель; это значит, что он знает, как сделать вещи проще,чем они есть на самом деле.(Ницше, 1887/1974, sec. 189)

Идея образа не является чем-то застывшим, постоянным и вечным. Образ - это текучая концепция, которая претерпела множество изменений на протяжении веков. Чтобы уловить малейшие сдвиги и изменения в этой концепции, мы проследим ее эволюцию от ранних формулировок греческих философов, через средневековую онтотеологию и зарождение модернизма, до современных споров о статусе образа в постмодернизме. Материал для этого краткого курса истории взят преимущественно из следующих источников: книги «История философии» Фредерика Коплестона (Frederick Copleston, A History of Philosophy); книги «Теория воображения в классическом и средневековом представлении» (M.W.Bundy, The Theory of Imagination in Classical and Medieval Thought) и особенно книги Ричарда Керни »Пробуждение воображения» (Richard Kearney, The Wake of Imagination).История образа в западной философии начинается с Платона. В его Государстве есть аллегорическая история о пещере, которая прямо связана с проблемой образа и его отношением к «я» и реальности. В этой истории люди аллегорически изображены живущими в пещере невежества и заключенными, как пленники, в мир образов. Обитатели пещеры могут видеть только тени на стене, которые отбрасывают объекты снаружи. Поэтому они рассматривают эти тени как реальность, не имея ни малейшего понятия о тех объектах, которые они на самом деле имеют в виду. Наконец, кому-то удается вырваться из пещеры наружу, на солнечный свет, в вечность и впервые увидеть настоящие объекты. Таким образом люди узнают, что они были обмануты тенями, которые отбрасывал на их стену материальный мир.Если говорить вкратце, платоновская теория образа и знания исходит из существования a priori идеи (архетипа), пребывающих в вечности. Хотя в материальном мире существует много стульев, в вечности есть только одна «форма», или «архетип» стула. Отражение стула в зеркале - лишь видимость, а не «реальность», точно также и множество сту¬льев в материальном мире есть лишь отражения, тени «идеального стула» в вечности.Платон рассматривал преходящий материальный мир, в котором мы живем, ,как копию, отражение в зеркале материаль¬ности. Образ, в свою очередь, - это отражение материального мира, копия копии идеи, пребывающей в вечности. Платонов¬ская теория образов передается метафорами «рисование» и «изображение», как, например, при ваянии или создании внешней формы. Образы рассматривались не как внутренние, а как находящиеся извне души.Образы, как предполагал Платон, подобно лекарствам (pharmacon), могут служить как на пользу, так и во вред. Образ служит лекарством, когда помогает сохранить чело¬веческий опыт для потомства, не давая времени уничтожить его. Образ может действовать также как яд, затуманивая наше зрение и заставляя принимать копию за оригинал. Образ в роли идола отравляет нас. По Платону, образы - внешние производные материального мира, который сам является отпечатком идеального мира. Образы - это копии копий, а не первичные принципы.Ученик Платона Аристотель создал другую теорию образа и переместил фокус исследования с метафизики на психологию. По Аристотелю, образ находится внутри человека, а источником образа является не идеальный, а материальный мир. Для Аристотеля образы - психические посредники между чувствами и разумом, мост между внутренним миром сознания и внешним миром материальной реальности. Основные метафоры, используемые Аристотелем для описания процессов возникновения образов, - «написание», «начертание» и «рисование». Мы до сих пор используем эти метафоры в современном языке, когда говорим «обрисовать положение» или «описать явление». Тем не ме¬нее, Аристотель наделяет свойством первичности не образ, а сенсорные данные. Образ - это их отражение, а не источник.Ни Платон, ни Аристотель никогда не рассматривали про¬цесс возникновения образа как изначальный и автономный. Для обоих образы - это по большей части результат копирования и повторения. Следы воззрений Платона и Аристотеля можно обнаружить в основании практически всех последующих теорий западной психологии. Первичность придается или ощущению, или вневременным когнитивным структурам, или комбинации этих двух факторов, как в эпигенетической модели Пиаже. Общей чертой Платона и Аристотеля является их отношение к психическим образам как ко вторичному отражению какого-то более «сущностного» источника, находящегося вне человеческого существа. Создание образа - это процесс имитации, а не творения.

Средневековая точка зрения на создание образов

Взгляд на образы как на проявление воспроизводящей деятельности сохранялся практически не изменяясь, проходя через философские системы неоплатоников Порфирия, Прокла, Плотина и через средневековую онтотеологию. Отношение к образу, сложившееся в средние века, объединило эллинистскую онтологию и библейскую теологию. Возникновение этого онтотеологического альянса только усилило недоверие к образам. С теологической стороны, Библия осуждала образы как нарушение божественного порядка творения, а с философской стороны, образ рассматривался как вторичная копия из¬начальной истинной сущности. И иудео-христианская, и греческая традиции считали создание образов воспроизводящей активностью, отражением «истинного» источника смысла, находящегося за пределами человеческого мира - бога или форм (метафизических, как у Платона, или физических, как у Аристотеля).Понимание проблемы образов, которое мы находим у Августина, Бонавентуры и Фомы Аквинского, все еще напоминает модель воспроизведения, принадлежащую Платону и Аристотелю. Все представители онтотеологической традиции рассматривают образ как копию, указывающую на существование за ней изначального источника - божественного идеала (бога), недоступного человеку в силу несовершенства человеческой при¬роды.Ричард Сент-Викторский, один из наиболее интересных авторов этого периода, называет образы «одеянием» или «покровом», который нужен, чтобы «одеть» рациональные идеи. Образы рассматриваются как психический покров, используемый для прикрытия разума, чтобы сделать его более доступным большинству. Относясь к образам с настороженностью, Ричард Сент-Викторский предостерегает, что если разуму слишком понравится его «одежда», то воображение может пристать к разуму, как кожа. Если это случится, то мы будем принимать искусственный облик образов за истинные сущности. Философ предостерегает об опасности спутать образы с нашей неповторимой сущностью.Обратите ваше внимание на то, насколько силен у Ричарда Сент-Викторского страх того, что мы можем по ошибке принять образы за собственную кожу - нашу истинную природу, а не как искусственно созданную копию. В этом страхе мы уже можем заметить следы сомнений в том, действительно ли образы - это что-то искусственное и воспроизводящее природу или же действительная часть нашей сущности. Боязнь того, что образ может быть ошибочно воспринят как часть человеческой натуры, а не просто как «одежда» для нее, отражает растущую неуверенность западной философской мысли относительно истинного места образов в природе человека.По мере того как западная философия развивала концепцию образа, возрастала неустойчивость промежуточной позиции, которую эта концепция вынужденно занимала на протяжении предшествующего тысячелетия. Метафизическое мышление, унаследованное от Платона и Аристотеля, предполагало изначальное существование противоположно¬стей: внешнего и внутреннего, души и тела, разума и чувства, духа и материи. Образ неизменно занимал позицию между любой парой противоположностей. Со времени возникновения греческой философии существование этих пар мыслилось незыблемым, закладывая основу западной метафизики, и, без сомнения, в них видели каркас, поддерживающий структуру нашего мышления.По мере того как западная культура в своем развитии двигалась от онтотеологии к Ренессансу и далее, к современному обществу, стали заметны признаки отмирания в этих метафизических структурах. Образ, до этого зажатый между фундаментальными противоположностями западной метафизики, начал медленно подрывать ее основание, угрожая самому метафизическому мышлению, на котором строятся такие противоположности. Пошатнулась уверенность в том, что образ - это только копия некоего ранее появившегося оригинала, то есть разума, чувства, бога, духа, материи, формы и так далее. С приходом Ренессанса уже не было преж¬ней уверенности в том, что есть образ - одежда, которую мы надеваем, или наша собственная кожа.

Алхимики: несколько маргинальных фигур

В средневековых представлениях об образе, без сомнения, отражаются их дуалистическая онтотеологическая природа, совпадающая с базовой моделью копирования, свойственной пх иудео-христианским и эллинистическим корням. Образ все еще трактуется как репрезентация, вторичное сознательное представление. По мере того, как мы движемся от средневековой онтотеологии к схоластике XIII-XIV веков и занимающейся заре гуманизма периода Ренессанса, несколько фигур, стоящих на обочине дороги европейской философской мысли, радикально меняют наше знание об образе. Парацельс, Фичино и Бруно развили новое понимание образа - они признали образ творческой, трансформирующей и изначальной силой, действующей внутри человеческой природы. Точно так же, как Коперник перевернул космологию, поставив Солнце в центр Вселенной, алхимики перевернули традиционную теорию знания и образа. Библейская, греко-романская и средневековая системы мысли трактовали реальность как трансцендентную сущность, недоступную человеческому пониманию, подобную платоновскому Солнцу, сияющему независимо от границ человеческой пещеры. Алхимики и другие герметические философы этого периода начали интуитивно понимать то, что есть «солнце» и внутри человеческого микрокосма - внутренний свет, обладающий силой творения. Парацельс вопрошает: «Что есть воображение, если не внутреннее солнце?» (Kearney, 1988).Бруно, герметический философ XVI века, радикально пересмотрел традиционный взгляд на образ как продукт воспроизведения. Он осмелился утверждать, что человеческое воображение само является источником познания! Для того времени это была крайне смелая идея. По Бруно, работа воображения предваряет разум и, в действительности, создает его. Эта теоретическая формулировка справедливо сочла творческие силы достоянием человеческой природы, а не вечных или божественных сущностей. Эти идеи настолько отличались от доктрин, которые предлагали схоласты и средневековые мыслители, что были осуждены Церковью как ересь. Наказанием Бруно за то, что он поместил воображение в центр творческих способностей человека и человеческой природы, было сожжение на костре. Понадобилось еще несколько веков, прежде чем перестало быть опасным включать подобные идеи в основной поток европейской философской мысли.Алхимические работы этого периода, существовавшие на периферии западной философии, понемногу начали движение от метафизики трансцендентности к психологии творческого начала человека. Ранее авторство творения, по большей части, выходило за рамки человека. Например, в средние века автор обычно не подписывался под картиной, изображающей Христа, чтобы стереть свою индивидуальность и не принижать божественное начало в любом творении. Бруно и другие философы герметического направления XV и XVI веков начали развивать еретическую идею о том, что сила, ответственная за творчество, исходит от человека.

Зарождение нового времени

Следующий значительный сдвиг в теории образа был сделан Рене Декартом в XVII столетии. Он был первым философом нового времени, совершившим решительный прорыв в схо¬ластических воззрениях XIII-XIV веков. Идеи, выдвигаемые Декартом в его труде «Размышления» (1642), заложили основы современной точки зрения на разделение мира на объекты и субъекты. Развивая свой тезис «Cogito ergo sum», Декарт берет за основу существования не трансцендентного бога, объективную материю или вечные формы, а действие познающего субъекта. Декартова теория мыслящего субъекта обозначила перелом в западной психологической мысли, поместив источник смыслов, творчества и истины внутрь человеческой субъективности. Человеческому разуму отдан приоритет перед объективной сущностью или божественным.Антропоцентрическая мода в XVI и XVII веках проявляет себя и в искусстве - в беллетристике появляются «авторы», создающие новеллы, а в живописи расцветает автопортрет как образец новой эстетики субъективного. Картезианская теория cogito (мыслящего субъекта) несла зачатки современного направления философии, которое старается найти антропологическое обоснование метафизики. В центре нашей метафизики теперь находятся не идеальные формы (Платон), не материя (Аристотель) и не Бог (онтотеология). Декарт поместил в центр человека, обрезал канаты, привязывавшие лодку человеческого разума к берегам трансцендентальных божеств, внешних идеа¬лов или материального мира. Первичным источником ощущений смысла, уверенности, бытия и истины стал сам человек. Хотя Декарт открыл дорогу современному гуманизму, он продол¬жал считать образ порождением воспроизводящей активности.Эмпиризм: путь к произвольному фикционализмуСледующий существенный сдвиг в формировании концепции образа произошел с появлением эмпиризма Дэвида Юма (1711 - 1776). Развивая Декарта, Юм предположил, что чело¬веческое знание может строиться на основании себя самого, не прибегая к помощи метафизического мира божеств и идей или к помощи мира материи. Когда разум был избавлен от метафизического каркаса, Юму пришлось признать, что само основание позитивистского рационализма сводится к произвольному фикционализму* (Фикционализм (от лат. fictio - вымысел, выдумка) - философская концепция, согласно которой вся человеческая деятельность основана на фикциях. Фикции - представления, которым в действительности ничто не соответствует, и они оправданы лишь исходя из их практического применения).Поскольку Юм выступил в поддержку мнения Локка о разуме как о tabula rasa, чистой грифельной доске, на которой записаны «поблекшие чувственные впечатления», то, в конце концов, он пришел к радикальному фикционализму, который угрожал разрушить самое основание рационализма. Керни (Kearney, 1988) предположил, что Юм довел до крайнего предела развитие концепции образа как результата воспроизведения, утверждая, что все человеческое знание получено посредством ассоциации образов - идей и больпге нет необходимости использовать метафизические законы или трансцендентные сущности.Акт познания был сведен Юмом к серии психологических закономерностей, которые управляют ассоциацией образов, как-то: сходству, непрерывности, идентичности и так далее. Являясь сторонником идеи, что образ - это воспроизведение, оставшаяся в уме копия пережитых и «поблекших» чувств, Юм настаивает на том, что этот мир представлений содержится внутри человеческого субъекта: наш внутренний музей искусств - вот вся реальность, с которой мы имеем дело. Это тревожное заключение поставило перед Юмом дилемму - он оказался запертым в своем солипсическом музее психических образов. Мир разума и материальная реальность - субъективные представления, и то, и другое - выдумка. Психический образ отныне не связан ни с каким трансцендентным происхождением или истиной, то есть вечным идеалом, Богом, материальным миром, и даже с cogito. Согласно Юму, психический образ - это вся истина, которая нам доступна, но для Юма это одновременно означает, что нам недоступна никакая истина, поскольку он - сторонник теории соответствия. Если мы не можем утверждать, что есть соответствие между образом и трансцендентным объектом, мы не можем установить истину. Нам остается лишь произвольный фикционализм, которого мы, тем не менее, должны придерживаться так, как будто он реален.Юм, как когда-то Платон, понял, что человеческое существование связано с миром посредством образов. Но различие между двумя философами состоит в том, что Юм не признает никакой «трансцендентной реальности», лежащей за пределами темной пещеры с образами-тенями на стенах. Для Юма эти тени никак не соотносятся с трансцендентными формами, которые придают их существованию обоснованность. Это серьезно подрывало метафизический фундамент, который на протяжении двух последних тысячелетий поддерживал здание реальности. Отношение Юма к психическим образам заключает в себе следующую проблему: если «мир», который мы знаем, есть лишь коллекция пустых выдумок, лишенных всякого трансцендентного основания, то все, на чем основывается наше чувство реальности, - это субъективный вымысел, лишенные фундамента образы. Тревожный вывод о том, что человеческое знание зависит от безосновательных вымыслов, привел Юма к философскому кризису:«Если мы примем этот принцип [примат образов] и осудим всякое утонченное рассуждение, мы придем к явному абсурду. Если мы отвергнем его, следуя этим доводам, то ниспровергнем самое человеческое понимание. Таким образом, у нас не остается иноговыбора, кроме выбора между фальшивым разумом и полным отсутствием такового. Что касается меня, то я не знаю, что делать в этом случае». (Hume, 1976)В подобном состоянии необоснованного субъективизма и глубокого недоверия к психическим образам мы и находим европейскую мысль в конце века Рассудка. В этой скептической атмосфере готовится революция теории ментальных образов, произведенная философией XVIII века.

Освобождение воображения

В 1781 году Кант ошеломил своих коллег утверждением, что процесс формирования образа (Einbildungskraft) - неотъемлемое условие любого знания. В первом издании своей книги «Критика чистого разума» он показал, что разум и чувство, до этого два первичных понятия в большинстве теорий познания, производятся, а не воспроизводятся, рабо¬той воображения. К этому радикальному выводу вплотную подошел создатель произвольного фикционализма Юм, но для Юма образы все еще были продуктом воспроизведения, спрятанного в недрах сознания. Революция, произведенная Кантом, перевернула две основные позиции: во-первых, Кант утверждал, что процесс создания образов является как воспроизводящим, так и производящим, а во-вторых, он поместил синтетические категории и процесс создания образов трансцендентно по отношению к разуму. Согласно платоновской метафизике, трансцендентная сущность пребывает в вечности, непостижимая человеческим разумом. В борьбе с произвольным фикционализмом, явившемся результатом отказа от всех трансцендентных оснований, Кант утвердил новое основание, находящееся внутри человеческого разума, но трансцендентное по отношению к познающему субъекту. Двумя столетиями ранее сходная точка зрения на природу образов привела Бруно на костер. Экстраординарная формулировка Канта перевернула с ног на голову всю иерархию традиционной эпистемологии, показав, что чистый разум не может снисходить на объекты опыта, не проникая сквозь границы, установленные воображением. Все знание подчинено ограниченным возможностям человеческой субъективности. Проще говоря, воображение - неизменное начальное условие любого знания.После работ Канта невозможно было не поместить психические образы в центр современных теорий познания, искусства, бытия и психологии. С этим эпистемологическим сдвигом философская мысль перестала рассматривать психические образы как копии или копии копий и придала им роль творящего начала, источника смысла и нашего ощущения бытия и реальности. Именно возникновение образов порождает наше сознание, которое, в свою очередь, проливает свет на наш мир.Отношения разума и образа проделали долгий путь, начавшийся с ранней греческой мысли. По мере того, как мы вступаем в XIX век, между двумя началами устанавливается более мирная связь. Освобождение воображения Кантом привело к бурному всплеску новых идей в искусстве и философии XIX века. В Англии новый романтизм праздновал освобождение образа из цепких рук разума в работах Блэйка, Шелли, Байрона, Колриджа и Китса. Празднование продолжили во Франции Бодлер, Гюго и Нерваль. В Германии в работах Фихте и Шеллинга развивается философский идеализм - течение, в фокусе которого находится обнаруженная недавно творческая сила воображения. Каждый шаг в этом движении утверждал важность образа в природе человека, но, как часто это случается со многими новыми движениями, процесс зашел слишком далеко. Столкнувшись с индустриальной революцией и истреблением природы, механизацией общества в результате технологического развития, эксплуатацией индивидуума, неудержимо растущим капита¬лизмом, идеалистические воззрения романтического гума¬низма уступили дорогу более трезвому, приземленному взгляду на синтетическую силу образа в экзистенциальных работах Кьеркегора и Ницше.

Образ и архетип в глубинной психологии«Я и в самом деле убежден, что творческое воображение - это единственный первичный феномен, доступный нам, настоящая Основа души, единственная непосредственная реальность».(Юнг, из письма, январь 1923 г.)

Спустя столетие после Канта готовится еще одна трансформация в концепции образа. Фрейд начал свое исследование тайников человеческого разума с помощью анализа психических образов. Сны, фантазии и ассоциации подверглись тщательному изучению в попытке понять, как пси¬хические образы участвуют в развитии личности, психопатологии и нашем переживании прошлого, настоящего и будущего. Хотя эти вопросы были трудными и новыми для психиатрии и глубинной психологии, проблема образа не была новой для того, кто был знаком с историей западной мысли. У Фрейда и Юнга отношение к философии коренным образом различалось. В то время как Фрейд намеренно избегал читать философские тексты, Юнг был буквально пропитан историей идей. Первая сотня страниц книги «Психологические типы», написанной Юнгом в период, когда начали формироваться его концепции образа и архетипа, читается как история европейской мысли. В это время, сразу после теоретического спора с Фрейдом о первичности влечения в психической жизни, Юнг начал формулировать свое собственное видение глубинной психологии. Вместо того чтобы принять идею Фрейда о том, что психические образы - это репрезентация инстинктов, Юнг попытался рассмотреть образ как первичный феномен, автономную активность души, способную как к созданию, так и к воспроизведению. Ранее Кант произвел революцию в философии, противопоставляя произвольному фикционализму Юма воображение, сущест¬вующее в пределах человеческого разума, но трансцендентное по отношению к познающему субъекту. Кантовские категории (время, пространство, число и так далее) предоставили априорные структуры, необходимые для разума как такового. Юнг развил эти осторожные намеки, данные в «Критике чистого разума», до сущностных положений глубинной психологии, сделав архетипы априорными категориями человеческой психики.«Можно описать эти формы как категории, аналогичные логическим категориям. Последние присутствуют всегда и повсюду как основные постулаты разума. Просто в случае наших «форм» мы имеем дело не с категориями разума, а с категориями вообра¬жения... Изначальные структурные компоненты души не менее удивительны в своем единстве, чем структурные компоненты тела. Архетипы, так сказать, - это органы дорациональной души. Они - вечно передающиеся из поколения в поколение формы и идеи, не имеющие специфического содержания. Специфическое содержание они приобретают в процессе жизни индивидуума, когда личный опыт воспринимается именно в этих формах».(CWU, с. 517-518)В понимании Канта, образ существует в пределах сознания: тени-формы, которые мы видим в загадочном мире, окружающем нас, порождаются синтетическими категориями познающего субъекта. Следуя за Фрейдом, Юнг расширил понимание «человеческого субъекта», включив в него бессознательные психические процессы. Эту расширенную концепцию личности он называл «психе» - душа. Душа человека обладает своими собственными категориями, подобными логическим категориям разума. Эти структуры связаны с такими видами человеческой деятельности, как материнство, отцовство, рождение и перерождение, самоопределение, идентификация, старение и так далее. Содержание персонального опыта архетипически структурируется по специфическим человеческим законам, что можно было бы сравнить с работой желудка, переваривающего пищу. Бессознательное всегда пусто, оно является психическим «желудком» для проходящей через него пищи (личного опыта). Специфическое содержание сознательного опыта уже «переварено», архетипически структурировано согласно категориям человеческой психики, и это делает опыт значимым для нас самих и других людей. Поскольку общение между людьми опосредуется образом и мирозданием, оно было бы, в лучшем случае, весьма ограниченным без этих общих для всех психических структур.

Психическая реальность

Юнг рассматривал душу, с ее способностью творить образы, как промежуточное звено между сознательным миром эго и миром объектов (как внешних, так и внутренних)....нужна третья, промежуточная точка. Esse in intellectu не хватает осязаемой реальности, esse in re нужен разум. Однако идея и предмет в человеческой психике сосуществуют, и психика сохраняет между ними баланс. Что будет значить для души идея, если лишить ее живого содержания? Какую ценность будет иметь предмет, если не приложить к нему определяющее действие ощущения-впечатления?Что есть реальность, если не реальность нас самих, esse in anima? Живая реальность не является ни продуктом актуального, объективного существования вещей, ни исключительно идеей, а, скорее, комбинацией обоих факторов в живом психологическом процессе, посредством esse in anima.(CW 6, пар. 77)Фрейд определил образы как психические копии инстинктов, а Юнг нашел радикально новую точку зрения на образы: он рассматривал их как собственно источник нашего ощущения психической реальности. Реальность не заключается отныне в Боге, вечных идеях или материи, поскольку Юнг поместил ощущение внешней реальности в границы человеческого, сделав ее функцией создание психических образов:Душа создает реальность ежедневно. Только одно выражение я могу подобрать для этого - фантазия... Таким образом, фантазия представляется мне чистейшим выражением специфической активности души. Это - творческая активность.(CW6, с. 51-52)Внутренний и внешний мир человека соединяются в психических образах, давая человеку жизненно важное ощущение связи с обоими мирами. «Только фантазии под силу построить мост между несовместимыми требованиями субъекта и объекта» (CW 6, с. 52). Переживание реальности - это следствие способности психики создавать образы. Это не внешняя сущность (Бог, идеальные формы или материя), а, скорее, «эссенция» человеческого естества. Субъективно человек ощущает реальность как находящуюся «где-то там», потому что источник его ощущений локализован «вовне», трансцендентно по отношению к человеческой субъективности. С этим онтологическим сдвигом психический образ более не рассматривается как копия или копия копии и приобретает, согласно Канту, значение единственного источника нашего ощущения реальности и существования.

Постструктурализм и поворот в сторону лингвистики

С приближением конца XX столетия спор относительно роли образа продолжает развиваться, но приобретает при этом новый оборот. За последние пятьдесят лет произошла революция в философии, сместившая фокус исследований с роли образа в человеческом знании на роль языка. Новые континентальные философы, в особенности Деррида и Фуко, подвергли радикальной критике европейскую философию, сосредоточившись на старой как мир проблеме интерпретации. Для того, чтобы обосновать свою интерпретацию, мы исторически используем такие метафизические универсалии, как истина, реальность, «я», центр, единство, происхождение, архетип, и даже автор. Новый поворот в рассмотрении этой проблемы, совершенный Дерридой, заключался в том, что этот философ показал, что все вербальные акты интерпретации ограничены возможностями языка. Деррида сделал попытку продемонстрировать, что те самые метафизические «универсалии», которые западная философия традиционно использовала в качестве основы для интерпретации (например, архетипы), являются не вечными структурами, а, скорее, лингвистическими «побочными продуктами», появившимися в качестве следствия господства репрезентативной (репродуктивной) теории языка. Так же, как репродуктивная концепция образа нуждается в существовании первичной реальности, которую можно было бы копировать, так и репродуктивная теория языка предполагает наличие первичной сущности, скрытой под лингвистическим термином. Любой такой «трансцендентный» термин - это фикция, так как ни одна лингвистическая концепция не может преодолеть метафорическую природу языка. Ни один из способов рассуждения, включая сам язык, не может быть в буквальном смысле буквальным.Эта постмодернистская критика западной эпистемологии приводит нас к выводу, что все теории знания «обитают» в языке и изъясняются с нами посредством фигур речи, которые придают им двусмысленность и неопределенность. Человек, читающий любой текст, колеблется между буквальным и метафорическим значением «коренных» для данного текста смыслов; он не может сделать выбор между разными значениями того или иного термина и поэтому погружается в головокружительную семантическую неопределенность текста.Теория Дерриды, разрушающая лингвистическую основу западных теорий знания, является логическим продолжением эмпирической критики образа, выдвинутой Юмом. Подобно тому, как Юм отверг любое упоминание трансцендентных основ и довел репродуктивную (то есть построенную на модели воспроизведения) теорию образа до ее крайних пределов, Деррида достиг крайних пределов репродуктивной теории языка. Избегая обращения к трансцендентным сущностям (универсалиям), Деррида сосредоточивает свое внимание скорее на лингвистической метанимии (отношениях между словами), чем на связи слов со смыслом. Основным пунктом рассмотрения становится "зависимость» слов друг от друга, а не связь слова с автором (за этим логически следует «смерть автора») или другим объектом трансцендентного значения. Разрушение метафизического каркаса языка приводит Дерриду к той же тревожной дилемме, с которой ранее столкнулся Юм. Если мы отбрасываем связь с лингвистическим значением (референциальность), то оказываемся в ловушке языкового солипсизма, невозможностью преодолеть текст. По Дерриде, текст не соотносится ни с каким трансцендентным источником, значением или истиной, а следовательно, разрушение метафорического каркаса приводит к ловушке, постмодернистской версии про¬извольного фикционализма Юма.

Дорога к возвышенному

Коль скоро трансцендентные понятия, такие, как универсалии, отвергнуты многими постструктуралистскими подходами как простой вымысел, то сама «реальность» обобщенных межсубъективных элементов человеческой природы оказывается под вопросом. Вопрос о «существовании» общих человеческих свойств - старая философская проблема, которая главенствовала в онтотеологии в виде спора между номинализмом и реализмом. Но¬миналисты утверждали, что связи между вещами и словами не существует, а реалисты считали, что язык обозначает реальность, которая стоит за ним. Старый спор, возникший вновь в результате постструктуралистской критики связи между языком и смыслом, сегодня принял форму «конструктивисты против универсалистов» в сочетании с «различие против идентичности». Защитники деконструкции, постмодернистской формы номинализма, обычно обращаются к социологическим, историческим и межсубъективным категориям, стремясь показать, что универсальные атрибуты скорее построены во времени посредством языка, чем даны как метафизическая реальность. Но в процессе аргументации они часто, хотя и в неявной форме, универсализируют свои «ключевые» метафоры, а именно «социальное», «историческое» или "межсубъективное». Даже если существительные перевести из единственного числа во множественное, некоторая доля универсализации все же появляется как цена лингвистической формулировки(1).Юнгианский психологический подход к проблеме формирования психических образов является в наше время плодотворной альтернативой противостоянию позиций деконструкции и универсализма (эссенциализма). Юнг, отдавая образу роль промежуточного звена между субъектом и объектом, открыл новую перспективу понимания образа и его функции в создании нашего чувства психической реальности. Его идея о том, что психический образ - это мост между идеями и вещами, выходит за пределы развернутой в средние века дискуссии между номинализмом и реализмом. Юнг обозначил свою точку зрения как промежуточную третью позицию, esse in anima, между двумя другими - деконструкцией и универсализмом. Психические образы указывают на то, что выходит за их пределы: и на «историческую конкретность» окружающего нас мира, и на «эссенции» и «универсалии» сознания и метафизики (2). Психические образы означают нечто, что сознание с его нарциссизмом не в силах даже ухватить - неведомые глубины, трансцендентные субъективности. И их нужно искать в обоих мирах - в мире объектов и в мире идей, истории и вечности. Невозможно определить точно, что же обозначает образ, рассматривая отдельное или универсальное. Тем не менее, образ заставляет сознание двигаться за пределы себя самого, не прибегать к помощи божества или истории, а стремиться к знанию, которое не может быть определено a priori. Наверное, самая важная из всех функция образов - это помощь индивидууму в трансцендировании познания. Психические образы прокладывают дорогу к неведомым высотам, указывая на неизведанное, на то, что находится за пределами человеческой субъективности.

ПРИМЕЧАНИЯ

1. Более пристальное рассмотрение противоположностей универсализм/идентичность - конструктивизм/различие показывает, что они на самом деле не настолько дихотомичны, как это представлялось вначале. Хотя «универсализм» и «идентичность» часто группируются в одну пару, а «конструктивизм» и «различие» составляют другую, на практике эти идеальные пары часто распадаются. Например, специфическое определение группы предполагает одновременное указание на отличия от других групп и идентичность в пределах определяемой группы. Объединение в группу «женщины» требует отличия от других групп (например, мужчины, животные и так далее) и идентичности внутри группы (не принимаются во внимание сексуальная ориентация, раса, классовая принадлежность и так далее). Ставится ли акцент на отличии или идентичности, зависит от выбора угла зрения: чтобы рассмотреть сущность, принадлежащую к категории «человек», необходимо основываться на сходстве, а если то же самое нужно проделать с «американцами азиатского происхождения», то такая операция отделит их (на мгновение) от белых американцев, афро-американцев и других этнических групп. То, каким образом мы определяем границы идентичности и различия, колеблется очень сильно и зависит, например, от того, какое отношение имеем мы к выделяемой группе, и от того, считаем ли мы эти границы созданными человеком или заданными изначально, то есть универсальными (Fuss, 1989).Критика универсалий в настоящее время, стала столь избыточной и политизированной, что многие авторы потеряли из виду более глубокие сущности, затронутые в дискуссии. Сегодня в Американской академии скептическое крыло постмодернизма, под влиянием тенденции к деконструкции, стремится сделать однородной и осудить всякую универсалистскую позицию (то есть гуманизм) как подразумевающую угнетательскую метафизическую гомогенность, рассматривая при этом конструирование гетерогенности как шаг к эмансипации. На практике, однако, очень трудно соблюсти бинарность этих терминов и однозначно соотнести их с прогрессивными или реакционными ценностями. Я бы посоветовал соблюдать осторожность тем, кто пользуется противопоставлением категорий конструкционалистского/эссенциального как таксономическим признаком, потому что это приводит к созданию ложных и сверхупрощенных типологий.2. Коль скоро мы никогда не сумеем полностью избавиться от эссенциализма, было бы психологически правильно различать формы, которые он принимает. Джон Локк ввел полезное различение между «реальной» и «номинальной» сущностями. Первая равна неизменной и неотделимой природе вещи, а вторая обозначает лингвистическое приспособление, классификационную фикцию, предназначенную, чтобы пометить и категоризировать вещь. Реальные сущности открываются, а номинальные - производятся. Если перевести это в термины юнгианской психологии, можно сказать, что создание психических образов порождает номинальные сущности.

II. Практика аналитической психологии

Дэвид Л. Харт.

Классическая юнгианская школа

Почему классическая?

Мое обучение в Институте К.Г. Юнга в Цюрихе началось в 1948 году, во втором семестре его существования. Фактически все пре­подаватели и аналитики проходили или прошли анализ с самим Юнгом, поэтому с его открытиями и размышлениями мы знакоми­лись из безусловно авторитетных источников. И кроме того, метод Юнга, особенно то, что я выделяю, как уважительное отношение, обнаружил глубокое соответствие моей душе. Я могу определить как «классическую» такую форму юнгианского психоанализа, ко­торая видит аналитическую работу как развивающееся взаимное открытие, делающее сознательной бессознательную жизнь и по­степенно освобождающее личность от бессмысленности и принуж­дения. «Классический» подход полагается на дух диалога между сознанием и бессознательным, а также между двумя партнерами по анализу. Поэтому он также рассматривает сознательное эго как совершенно необходимое для всего процесса, в отличие от «архе­типической» школы, для которой эго является одной из многих архети-пических сущностей. И в отличие от школы «развития», «классическая» школа определяет развитие не столько возрастом или даже психологическими стадиями, сколько достижением ин­дивидуальностью той сознательной Самости, которую только он или она призваны реализовать. Эта позиция, я надеюсь, станет понятнее по ходу данной главы, как и одно или два моих собст­венных замечаний относительно той классической теории и прак­тики, с которыми я столк¬нулся, так сказать, в их изначальной (нетронутой, чистой) форме.

Внутренний мир

Быть классическим юнгианским аналитиком означает не столько следовать и повторять терминологию Юнга, сколько принимать общий метод анализа, разработанный Юнгом. Это включает в себя, прежде всего, уважительное отношение к тому, что встретилось неожиданно; уважительное отношение к тому, что неизвестно, что невиданно, что неслыханно. Когда Юнг напоминал себе, прежде чем он начинал рассматривать снови¬дение пациента, «Я совершенно не догадываюсь, о чем это сновидение», он очищал свой ум от догадок и предположений, которые могли бы разрушить уважительное исходное отношение. Во время моей учебы в Цюрихе, на одной из тех периодических встреч, которые происходили между Юнгом и его дипломниками, у меня появилась возможность задать ему вопрос об этой процедуре. Я спросил его: «Профессор Юнг, когда Вы говорите, что совершенно не догадываетесь, о чем какое-то сновидение - это подобно заклинанию?» Он кивнул и сказал: «Да». Следовательно, его проповедь неведения предназначалась для изгнания демонов высокомерия и высшего знания.Уважительное отношение подразумевает, что бессознательное, из которого возникают сновидения, принимается всерьез, и ему позволено являться таким, каково оно есть на самом деле. Поэтому сновидение не служит, как утверждал Фрейд, покровом для вытесненных желаний, замаскированных так, чтобы найти себе путь к выражению; это утверждение факта, способа существования вещей в психическом хозяйстве. Сновидение стремится рисовать сознанию картину того психологического состояния, которое было не замечено или проигнорировано. Следовательно, оно является неоценимым орудием понимания и диагностики.Мнение Юнга о религии и о религиозной установке демонстрирует ту же позицию уважения. Религия рассматривается как бережное отношение к высшим силам и, таким образом, как признание и уважение к тому, что является духовной и психологической доминантой в индивидуальном сознании. Это означает, прежде всего, те силы в бессознательном, которые проявляются и ощущаются через сновидения, воображение, чувства и интуицию. Это тот самый внутренний мир, который нуждается во внимании и уважении, если индивидуум намерен искать правильного и здорового психологического развития.Причина для такого особого значения внутреннего мира состоит в том, что это способ обрести или вернуть себе нашу подлинную природу. Хотя и кажется, что нами управляют внешние силы - начиная с наших родителей, чья власть над нашим развитием, безусловно, огромна, - истинными «доминантами» психологической и духовной жизни являются центры энергии и образов, обрабатывающие нас изнутри и проецирующиеся на мир вокруг нас. Поэтому, например, мать получает свою особенную силу и влияние на чью-либо жизнь изначально не от конкретной женщины, а из обширной сокровищницы унаследованного человеческого опыта «матери» - то есть из того, что Юнг называет архетипом Матери. Следовательно, архетип является потенциалом психической энергии, присущим всякому типичному опыту человеческой жизни, и активизируемым в уникальном фокусе каждой индивидуальной жизни. Эти силы будут модифицированы в соответствии с бесконечным разнообразием опыта - проявляясь в том, что Юнг называет комплексами, - но их энергия и мощь производится архетипом как таковым.То, что на самом деле происходит в психике, - впервые встречается в спроецированной форме, как если бы оно в действительности было «снаружи». Проекция вовлекает нас в мир, да так убедительно, что легко предположить нашу полную обусловленность этим миром. Юнг настаивает, однако, что мы не начинаем жизнь как tabula rasa, чистая грифельная доска, предназначенная для записей существующего вне нас. Скорее, новорожденный возникает изначально как отдельная и уникальная личность с его или ее собственным определенным способом восприятия и реагирования на переживаемое. Это мнение подтверждается юнговской теорией психологических типов. Интроверсия и экстраверсия являются двумя радикально отличающимися способами восприятия и оценки переживаемого - один с опорой преимущественно на внутренние реакции и ценности, другой с опорой на аналогичные явления во внешнем мире - однако они предполагаются в качестве врожденных установок каждого индивидуума. Это верно и для так называемых функций сознания: мышления как противоположности чувству (функциям суждения) и ощущению как противоположности интуиции (функциям восприятия). Эти сущностные установки и функции могут быть подавлены или искажены в ответ на принуждение культуры или среды, и поэтому в результате не будет полноценного развития и процветания подлинной природы индивидуальности. Эта подлинная природа является заданным, определенным от рождения потенциалом.

Процесс индивидуации

Именно из такого понимания личности следует, что уважительная установка, о которой мы говорили выше, направляет нашу работу в качестве аналитиков с анализируемыми. Мы считаем все возникающее у клиента - в сновидениях ли, поведении или даже симптомах - усилиями данной уникальной личности на пути к самоосуществлению. Как основу и фундамент этого процесса Юнг предположил существование Самости, то есть единого целого, в котором сознательное эго выступает только в качестве одной из существенных частей. Остальные заключены в бессознательном, беспредельном и недоступном определению, которое становится «известным» всевозможными способами - в сновидениях, предчувствиях, поведении, даже в случайностях и синхронистических событиях. Поскольку личность в целом ищет путей к самоосуществлению и сознанию, можно предположить - и зачастую подтвердить это на опыте - что Самость служит главным регулятором и покровителем психологической целостности. Например, очевидно, что когда работают со сновидениями, то они регулярно находят способ создать равновесие, поддержку и коррекцию в определенных сознательных установках сновидца. Эта неотъемлемая «компенсаторная» функция обеспечивается Самостью и доказывает роль Самости как центральной направляющей силы в продолжающемся побуждении осуществлять потенциал индивидуальности.Что же тогда представляет собой эта целостность, на которую направлена психологическая работа? Это наиболее полное осознание всего того, во что вовлечена чья-либо личность, и оно достигается путем постоянной, искренней и требовательной самодисциплины, которую Юнг называет процессом индивидуации. Мы подразумеваем, что с тех пор, как что-либо бессознательное внутри нас впервые встречается нам в проекции, этот процесс обращает проекцию и ассимилирует ее содержание в то сознательное существо, которому оно принадлежит, - в нас самих. Он включает в себя все возрастающее принятие нами нашей собственной подлинной природы.«Принятие» является подходящим словом, поскольку здесь используются оба его значения: «признание» и «включение». То, что мы признаем на пути индивидуации, это в первую очередь и главным образом та нежелательная часть нашей природы, которую Юнг называет Тенью. Она произведена из всех тех личностных наклонностей, мотивов и характеристик, которые мы устранили из сознания, намеренно или нет. Она, конечно, обычно проецируется на других людей; но если мы смотрим и слушаем искренне, то мы также узнаем о ней, и таким образом о самих себе, из наших сновидений, из самонаблюдения и (последнее не значит малозначащее) из реакций других людей.Принятие Тени является sine qua поп (лат. - необходимое условие) индивидуации. Оно формирует ту безопасную единственную основу, на которой возможна аналитическая работа, поскольку Тень служит основанием реальности и противовесом иллюзии и инфляции. Это особенно верно в случае юнгианского анализа, так как природа образов, с которыми требуется встретиться пациенту, является мощной и принуждающей. Действительно, Юнг рассматривал инфляцию - т. е. неосознаваемую «идентификацию» с образами сновидений и других бессознательных продуктов индивида - как неизбежное следствие исходного опасения Эго перед реальностью Самости. Периодически противоположности могут встречаться. Несмотря на то, что Эго обладает достаточной силой, чтобы сохранять собственную идентичность и удержаться перед лицом переживания Самости, а не просто перейти во владение Самости. Юнг относился к данному феномену как «обладанию», поскольку эго, так сказать, подвергается вторжению архетипической фигуры, такой как Самость.Хотя Юнг и относит работу с Тенью к первому этапу в процессе индивидуации, для меня ясно, что познание Тени должно присутствовать постоянно на протяжении всей жизни человека. Не только потому, что делать это - означает помогать установлению стабильности и даже психического здоровья. Если работа продолжается, вытесненные или отрицаемые элементы Тени стремятся все больше и больше проявляться при свете дня - ибо это вдохновляется укрепляющейся сознательной установкой на принятие и искренность. Кроме того, психика нуждается в целостности: ведь бессознательное постоянно стремится быть принятым и ассимилированным сознательной жизнью. Аксиома «Истина желает стать явной» нигде не приложима столь ярко, как в жизни психики.Именно на основе здоровых взаимоотношений между эго и Тенью можно погружаться в любые «глубины» психики без опасений. Если в обычном переживании Тень встречается в виде персонажей того же пола, что и сознательная личность, то на ином психическом уровне существует архетип другого пола, обозначенный Юнгом как анима (в мужчине) и анимус (в женщине). Эти «внутренние» фигуры мыслятся как живущие самостоятельно и имеющие отдельную собственную личность, производную частично от архетипа фемининности или маскулинности, и частично от жизненного опыта мужчины и женщины соответственно, связанных с матерью и отцом. Они обитают в бессознательных глубинах как компенсация установки сознания и способ восполнения такого одностороннего опыта, принадлежит ли он мужчине или женщине. Естественно, анима и анимус встречаются в форме проекций. Их архетипическая природа придает им нуминозное и судьбоносное качество, которое объясняет непреодолимую и подавляющую силу влюбленности. Например, мужчина, влюбляющийся с первого взгляда, может воспринимать реальную женщину как своего рода богиню и приписывать ей сверхчеловеческую власть, положительную или отрицательную. Сознательное понимание этой внутренней силы частично может проявляться в то же время как открытие собственного образа противоположного пола. Юнг описывает случай мужчины, находившегося в эмоциональном конфликте со своей женой, который неожиданно обратился внутрь и спросил «себя»: «Почему ты вмешиваешься в мои отношения?» К своему удивлению, он получил ответ. Женский голос внутри него начал рассказывать ему о нем самом и своей потребности во взаимоотношениях.Очень часто это появляется в «активном воображении», как Юнг назвал метод переживания человеком собственного бессознательного в состоянии бодрствования. Индивидуум постепенно понижает свой порог сознания, часто с помощью концентрации на сцене из недавнего сновидения, до тех пор, пока бессознательное не станет спонтанно продуцировать фантазии (которые могут иметь или не иметь отношения к рассматрива¬емому сновидению). В отличие от грез (day-dreaming), которые часто направляются сознательным исполнением желания, активное воображение характеризуется своей автономной природой. Контакт с анимой в активном воображении - или, в случае женщины, с анимусом - является отличительным при¬знаком юнгианской терапии, с ее акцентом на обращение проекций и максимально полное принятие ответственности за свою психическую жизнь.Эти внутренние личности не только часто проецируются на «других» (реальных или воображаемых), но они также могут «овладевать» сознательной индивидуальностью, особенно в моменты стресса. Мужчина, «находящийся во власти» своей анимы, может стать, так сказать, «демонической женщиной», то есть унылым, хмурым и иррациональным. Сходным образом женщина, страдающая под гнетом анимуса, может реагировать и вести себя как «демонический мужчина», то есть она может стать авторитарной, упрямой и сверхлогичной. Видимо, для Юнга было само собой разумеющимся, что в конфликтных взаимоотношениях отрицательную аниму мужчины запускает первичное включение отрицательного анимуса женщины. С моей точки зрения - это серьезное искажение проблемы, несмотря на то, что Юнг и был первопроходцем в ее толковании. Как нам известно из исследований пассивной агрессивности, в такой форме анима мужчины - пассивная, хмурая, замкнутая - столь же эффективна и может служить первопричиной конфликта подобно анимусу женщины, со всей присущей ему хитростью и маскировкой. Заявлять, что мужчина - «жертва» женского анимуса - это само по себе пассивно-агрессивный выпад. Так это ощущается женщиной и потому служит топливом для конфликта между ними. В подобных случаях, возможно, приведет к конструктивному результату упомянутая выше процедура, при которой мужчина обращается к своей аутентичной аниме (точно также женщина может обратиться к своему аутентичному анимусу).Юнг рассматривал эти жизненно важные фигуры, анимус и аниму, как проводников в бессознательном мире. Поэтому согла¬сие с ними является решающим моментом. Анима может выглядеть заколдованной, обманчивой и неудовлетворенной. Однако она ведет мужчину к жизни в самом подлинном смысле - к эмоциональной и страстной жизни, к духовному самооткрытию. И, в конечном итоге, к переживанию Самости, которое и есть «смысл», помимо всей кажущейся «бессмыслицы» ее нередко проявляющейся в капризах природы. Но здесь, как и всюду в работе индивидуации, ключ содержится в установлении сознательных отношений с внутрипсихической жизнью - не просто быть в ее власти, но понимать и признавать ее такой, как она есть, и отдавать ей должное. И снова мы должны руководствоваться требованием уважения к тем силам, которые работают в нас. Юнг любил говорить, что «мы не хозяева в собственном доме»: сознательное эго не ответственно за жизнь человека. И пока оно считает себя хозяином, оно, на самом деле, находится во власти непризнанного им бессознательного, обладающего архетипической мощью.Поддерживаемый чисто внешний образ Я является «маской», известной как персона, - личностью, которую, умышленно или нет, человек представляет окружающему миру. Эта внешняя картина может быть, и часто бывает, значительно отличающейся от внутренней реальности личности с его или ее тайными чувствами, установками и противоречиями. Персона является естественным и необходимым средством приспособления и жизни в мире людей, но если представляемый ею образ сильно отличается от внутренней личности, то возника- ет фундаментальная нестабильность - как, например, у мужчины, который играет «маскулинную» роль на работе, а в своих интимных отношениях попадает под власть анимы. Юнг отмечает, что, на самом деле, персона и анима часто находятся в компенсаторных отношениях друг с другом, как бы порождая психологическое равновесие противоположностей и под¬тверждая тот принцип, что психика ищет «целостности» лю¬бой ценой. Однако следует добавить, что подлинная целостность достигается не какой-либо психической структурой, проявляющейся бессознательно, но главным образом (как мы показали) только в контексте становления сознательными тех конфликтующих частей, которые составляют психику.

Конфликт противоположностей

По Юнгу, конфликты не просто присущи психологическому устройству человека, но и существенны для психологического роста. Если взять противоположные тенденции и наклонности, которые мы уже рассматривали, то становится очевидным, что работа по повышению сознательности означает появление конфликта. Простым, но важным примером может служить часто испытываемое противоречие между «головой» и «сердцем» или мышлением и чувствами. Каждый из этих противоположных полюсов может действовать законно, и конфликт может оказаться неразрешенным. В такой ситуации подлинно жизнеутверждающим путем будет выдерживать, насколько возможно - сознательно, напряжение этих противоположностей - не подавляя ни ту, ни другую, но оставляя их противоречие неразрешенным. Благодаря этой болезненной, но честной работе, энергия, наконец, удалится от конфликта как такового и погрузится в бессознательное и из этого источника породит совершенно неожиданное решение, которое Юнг назвал «сим¬волом» и которое открывает новую, объединяющую перспективу, уравновешивающую обе стороны первоначального конфликта. Поэтому символ не является продуктом сознательного мышления, и его даже нельзя полностью объяснить. Он обладает свойствами сознательной и бессознательной сфер одновременно и является движущей силой психологического и духовного развития. Любой образ или идея могут функционировать в качестве символа в индивидуальной или коллективной жизни, а также могут терять свою символическую силу и становиться просто «знаком», обозначающим нечто полностью известное. Например, христианский крест обычно является духовным символом, но крест, изображающий пересечение дорог, является просто знаком. Первый изображает реальность, которую нельзя объяснить полностью, другой понимают сразу.Человеческая психика не только спонтанно производит образы, которые изображают эти присущие внутреннему миру противоположности (крест является одним из них), но также открывает способы, которыми внешне конфликтующее символическое содержание может быть собрано в единую структуру. Юнг заимствовал на Востоке термин мандала, чтобы описать такой образ, как круг, вмещающий все стороны психической жизни в complexio oppositorum (лат. - соединение противоположностей). Примирение противоположностей, как глав¬ная забота Юнга, было частой темой его работ, поскольку, как мы поняли, человек изначально стремится идентифицироваться с одним психическим качеством и спроецировать его противоположность на других людей - и это служит основным источником вражды, присущей обществам и нациям. Очень немногие индивидуумы, согласно Юнгу, принимают ответственность за собственные теневые стороны или хотя бы догадываются о тех трагедиях и потерях, которые могут возникнуть в результате проекции Тени. Ведь, по Юнгу, именно в индивидуальной душе может происходить такой рост сознания, и, следовательно, только в этом - надежда на исправление большинства человечества. Примирение противоположностей и трансформирующая сила символа обнаруживают аналогию в другой области, которой занимался Юнг: в изучении средневековой алхимии. Поскольку сущностью алхимической работы была трансформация субстанций в герметичном, или закрытом, сосуде, то легко видеть, каким образом Юнг угадывал в ней ту самую картину перенесения в сознание разделенных элементов психики, удерживания их в психическом «сосуде» и разрешение «жару» этого союза совершить символическую трансформацию. Юнг на самом деле рассматривал работу алхимиков по существу как изображение психических процессов, которые они считали материальными, - т. е. как проекцию этих внутренних процессов на материю. Алхимический сосуд, следовательно, в действительности является внутренней психической структурой, выдерживающей напряжение противоположностей и испытывающей внезапное возникновение совершенно нового, именно символического решения, выраженного в образе лучшей, более драгоценной субстанции, очищенной от того грубого и хаотического материала, который был в начале работы.То, что работа по достижению целостности отражена в алхимическом символизме, следует из постоянно обнаруживаемого в ее образах конъюнкции (соединения противоположностей): бракосочетание солнца и луны, огня и воды, короля и королевы. Последний образ конъюнкции составляет основу учения Юнга о внутренних процессах переноса, того таинственного и уникального процесса, в который облекается работа индивидуации, происходящая при анализе. Перенос не является ни односторонним событием, ни просто проекцией родительских образов клиента на аналитика. На самом деле, это поистине символическое событие, в котором происходит обмен между его участниками, заключается внутренний «брак», приводящий, вероятно, к новому, третьему существу, заключающему в себе обе индивидуальности и даже превосходящему их.Возможно, именно это глубина и таинственность переноса приводила нас к его игнорированию в начальном периоде нашей юнгианской работы - т. е. мы просто принимали его силу и эффективность, ибо мы знали, что в работе происходит трансформация. Во всяком случае, при моем собственном обучении в Цюрихе перенос никогда не обсуждался в каких-либо практических или клинических терминах; аналитические отношения предполагались в качестве того самого основания, на котором возможно осознание и, следовательно, возникающая трансформация, ведущая к целостности. Но это возможно и в инди¬видуальной психике: в любом случае, при анализе или без него, благодаря интроспекции и осознанию себя процесс индивидуации происходил. И любое событие - «внутреннее» или «внешнее» - понималось как «зерно на мельницу» этого процесса. Для того чтобы напомнить мне, что все происходящее служит основанием психологического роста, мой тренер-аналитик однажды сказал мне, когда мы планировали перерыв в наших сессиях: «Наиболее важные события происходят в отпуске».

Практическое значение неожиданного

Принцип, которому я всегда остаюсь верен, можно назвать уважением к значимости неожиданного. Этот принцип предполагает, что жизнь сама по себе имеет смысл, который нужно созерцать. А рациональный ум пытается контролировать и диктовать смысл и поэтому может его терять. Вот как Юнг сформулировал этот принцип на одной из встреч со студентами, которые происходили в его доме. Студент рассказал о некотором психологическом состоянии и затем спросил его: «Профессор, а какова статистическая вероятность возникновения этого состояния?» На что Юнг ответил: «Вы же знаете, что, как только начинают говорить о статистике, психология выходит через окно».У неожиданного есть шанс появиться в аналитической работе, когда клиент приходит на сессию без определенной «повестки дня» и расписания: «Я совершенно ничего не хочу сегодня обсуждать». На нынешнем этапе моего развития я способен внутренне радоваться такому заявлению клиента; одно время оно могло бы меня сильно встревожить. Я радуюсь, поскольку уверен, что, наконец, возможно появление чего-то неожиданного. И это, так или иначе, происходит.Поэтому процесс индивидуации может быть определен как жизнь, проживаемая сознательно, - это на самом деле не так просто, как звучит. Не только наши рациональные умы, но и привычные мысли и действия вносят свой вклад в общую бессознательность, в которой может пройти вся жизнь. По Юнгу, оставаться бессознательным было, вероятно, величайшим злом, поэтому он употреблял слово «бессознательное» и в специфическом значении: бессознательное нашего собственного бессознательного. Именно поэтому сознание нуждалось в концентрации: иначе жизнь проживалась безответственно и даже бессмысленно, а Юнг чувствовал, что бессмысленная жизнь совершенно невыносима.Чтобы показать, что индивидуации может происходить совершенно особым образом, и обратить внимание на роль неожиданного, мне придется рассказать о случае, над которым я работал на протяжении нескольких лет. Клиентом был мужчина средних лет, писатель. Недавно в ходе нашей работы он осознал, что у него есть серьезная проблема с пассивно-агрессивным поведением. Как обычно бывает в таких случаях, поиск причин такого поведения привел нас к сочетанию злоупотребления и игнорирования, имевшему место по отношению к нему в детстве. Это сочетание делало его склонным к излишним жалобам, в то время когда он был снедаем невыраженным гневом. В достаточно большой степени он чувствовал себя жертвой других и испытывал тайное желание отомстить, чаще всего совершенно неосознаваемое.Решающее событие произошло, когда этот человек был в отпуске, вдали от дома и от анализа, в путешествии по горам Непала. Он отдыхал на склоне горы над пропастью, когда мимо него проходил шерп (проводник) с огромным грузом багажа. У моего клиента возникло неожиданное, почти непреодолимое желание толкнуть этого человека со склона в пропасть. Он начал бороться с внезапным порывом, и момент был упущен: шерп прошел мимо. Но у него возникло разрушительное понимание того, что ему следовало делать с другим человеком, - то, что другие, как он полагал прежде, всегда делали с ним. Таким образом, во-первых, его Тень стала для него реальностью, причем ранее никогда не испытанным им образом. И, во-вторых, у него появилось новое отчетливое понимание себя самого как движущей силы своей собственной жизни, а не просто пассивной жертвы. Ведь шерп не причинил ему никакого зла.Неожиданные уроки на этом для него не закончились. Несколькими ночами позже, все еще в путешествии, у него было сновидение. Он приближался к квадрату, окруженному оградой, со сторонами примерно в шесть метров. В центре свернулась кольцом огромная возбужденная кобра. Она зловеще покачивалась из стороны в сторону. Он также увидел снаружи ограды большой красный кусок сырого мяса, подобный тому, которым кормят тигров в зоопарке. Он взял этот большой кусок мяса и бросил его над головой кобры так, чтобы она отвернулась от него к этому куску.Только затем сновидец заметил, что за оградой, в заднем правом углу, скрытый от кобры белым деревянным щитом, наклонился человек, который присматривал за коброй вблизи и внимательно регулировал ее питание. Сновидец знал, что ему не следовало бросать этот кусок мяса - это регулярно делалось ответственным лицом, а он вмешался слишком импульсивно и нарушил равновесие.Для него кобра олицетворяла чувство непредсказуемой опасности, свойственное внутреннему миру людей, пока они не примирятся с их агрессивными переживаниями. Первым побуждение сновидца было отвратить угрозу от себя (бросив мясо над головой кобры), т. е. попытаться успокоить свою тревожащую агрессию и обратить ее куда-то еще. Это соответствовало тому, к чему он стремился в реальной жизни: быть мирным насколько возможно, стараясь, чтобы агрессивные побуждения выглядели совершенно удаленными от него.Однако все это теперь оказалось необязательным, поскольку, как обнаружило сновидение, на самом деле существовала высшая сила, ответственная за опасную кобру. Согбенный мужчина спрятан от нее, но полностью осознает происходящее, регулирует ее питание и совершенно не страдает от побуждений тревожного и реактивного эго сновидца. Сновидец понял, что этот новый персонаж представлял Самость, которую Юнг определил как центр и источник психической целостности и регулятор психического равновесия. Контролируемое Самостью, ужасное создание оставалось на своем месте - не с помощью принуждения, а благодаря заботливому присмотру и вниманию. Действительно, роль, которую играет спрятанный человек, является образцом сознательной заботы, которая постоянно требуется в работе индивидуации, не реактивной, но постоянно и настойчиво активной в своем внимании ко всему происходящему в бессознательной жизни. Такая разновидность постоянного внимания способна обратить переживание внутреннего хаоса в ощущение порядка и внутреннего соответствия.Теперь он понял, что этот человек с помощью высшей и прочной внутренней силы постепенно снимет с него бремя ложной ответственности, обычно свойственное для его сильно напуганного эго. Хотя он всегда обвинял других в агрессивном отношении к нему, тайно он ужасался своей собственной агрессивности и поэтому стремился всячески ее отрицать. Теперь, столкнувшись с ней лицом к лицу - сначала через свое побуждение на горном склоне и затем через сновидение, - он еще и получил возможность узнать поистине революционный факт: существует сила, которая действует помимо всех сознательных уловок, чтобы контролировать и оберегать психическую жизнь. И этой силе следует стать познанной и признанной - эго должно покориться Самости, - как это случилось у нашего сновидца благодаря исцеляющему сновидению.

Конечная цель

Вообще целостное развитие индивидуальной жизни понималось Юнгом как постепенный выход из-под контроля эго в сферу Самости - за пределы только личностных ценностей к более безличным и коллективным смыслам. Первая часть жизни обычно посвящена построению надежного фундамента в окружающем мире: образованию, работе, семье, личному самоут-зерждению. Но в середине жизни появляется угроза того самого кризиса, чью повсеместность и значительность Юнг смог сделать более понятной общественному сознанию. В конечном итоге это духовный кризис, вызов, побуждение искать и открывать смысл жизни. Чтобы принять этот вызов, не подходит ни одно из орудий первой половины жизни. Это не проблема новых достижений и приобретений; это в большей мере проблема использования души для ее собственных нужд, при удовлетворенности известных потребностей эго. Поэтому часто это переживается как потеря, этому часто сопротивляются; кроме того, психика, с ее властной собственной потребностью в реализации, будет настойчиво ставить сознание перед новыми неслыханными взглядами на смысл жизни и ее возможности. Именно здесь Юнг действительно видел начало работы индивидуации, именно с этого пункта все начинает зависеть от расширения сознания. Без подлинного переживания, что такое изменение приносит истинный смысл жизни человека, и без намерения совершить внутреннее путешествие, чтобы открыть себя, можно впасть в отчаяние и повторение опыта, лишь убивающие время до конца жизненного срока. Вызов второй половины жизни состоит в приготовлении к смерти вопрошающим, ищущим и сознательным образом принимая как боль избавления от иллюзий, так и удивление от развития новых взглядов на духовную и психологическую реальность.Это никоим образом не означает, что юнгианский анализ, или работа индивидуации уместны только во второй половине жизни. Многие молодые люди, включая меня самого, обнаружили новый смысл и цель жизни благодаря прямому вдохновению и руководству Юнга. Это подчеркивает тот факт, что индивидуация - это духовное предприятие. Она является сознательным ответом на инстинкт, не понятый биологическим мышлением: на властное врожденное стремление к духовному осуществлению и окончательному смыслу. А если это так, то она вовлекает всю личность, которая в процессе становления целостности прогрессивно трансформируется - не во что иное, как в истинную Самость, из ее потенциальности в ее реальность. Каждый, независимо от возраста и условий, подготовлен к тому, чтобы руководствоваться этим духовным и основным человеческим побуждением - процессом индивидуации.

БИБЛИОГРАФИЯ

Jung, C.G. (1966). Two Essays on Analytical Psychology. CW 7 (2nd ed.)Jung, C.G. (1966). «The Psychology of the Transference». In The Prac¬tice of Psychotherapy, CW w (2nd ed.).Jung, C.G. (1967). Symbols of Transformation. CW ъ (2nd ed.).Jung, C.G. (1971). Psychological Types. CW 6.Parsons, R. And Wicks, F. (1983). Passive-Aggressiveness: Theory and Practice. New York: Brunner/Mazel.

Мишель Вэнной Адаме.

Архетипическая школа.

Юнг об архетипах и архетипических образах

Юнг называл свою школу мысли «аналитической психологией», но он мог бы с той же правотой назвать ее «архетипической психологией», поскольку не существует более фундаментального термина для юнгианского анализа, чем «архетип». Однако ни один другой термин не был источником столь частой путаницы в определении. Часть причины состоит в том, что Юнг определял «архетип» различными способами в разное время. Иногда он говорил об архетипах, как если бы они были образами. Иногда он более строго различал архетипы как бессознательные формы, лишенные какого-либо специфического содержания, и архетипические образы как сознательные содержания этих форм.Как Фрейд, так и Юнг признавали существование архетипов, которые Фрейд называл филогенетическими «схемами» (1918/1955), либо филогенетическими «прототипами» 11927/1961). С точки зрения философии, Фрейд и Юнг являлись неокантианскими структуралистами, которые полагали, что наследуемые категории психики при помощи образов направляют индивидуальный человеческий опыт внешней реальности типичным или схематическим путем. Фрейд (1918/ 1955) ссылается на Канта, когда говорит, что филогенетические схемы сравнимы с «философскими категориями», поскольку они «заняты «размещением» впечатлений, производных от реального опыта». Он утверждает, что эдипов комплекс является «одной из них» - очевидно, одной из многих - «наиболее известной» из схем. Он описывает обстоятельства, при которых схема может приобрести доминирующее влияние на внешнюю реальность: Если какие-либо переживания не вмещаются в наследуемую схему, они перестраиваются воображением - процесс, который может быть очень успешно прослежен в деталях. Это именно те самые случаи, рассчитанные на то, чтобы привести нас к выводу о независимом существовании схем. Часто мы можем видеть, как схема торжествует над опытом индивида.(с. 119).Юнг (CW10) прямо говорит, что архетипы «подобны кантианским категориям» (с. 10). Согласно его утверждению (1976/ 1977), эдипов комплекс «был первым архетипом, который открыл Фрейд, первым и единственным». И, по мнению Юнга, Фрейд сам полагал, что эдипов комплекс «был архетипом», поскольку, на самом деле, «существует много таких архетипов» (с. 288-289). Юнг (CW и) заявлял, что архетипы являются «категориями, аналогичными логическим категориям, которые присутствуют в базисных постулатах относительно ре¬альности всегда и везде», кроме того, что они являются «категориями воображения (с. 517-518).Многие не юнгианцы ошибочно полагают, что Юнг подразумевал под архетипами врожденные идеи. Юнг недвусмысленно отделял себя от подобной точки зрения. Архетипы являются чисто формальными, категориальными, понятийными потенциальностями, которые должны быть актуализированы в опыте. Согласно Юнгу (CW 15), они являются лишь «врожденными возможностями идей». Эти наследуемые возможности «придают конечную форму содержанию, которое было уже приобретено» в индивидуальном опыте. Они не обуславливают содержание опыта, но заключают его в установленную форму, «в пределах некоторых категорий» (с. 81). Архетипы - это коллективное наследование общих, абстрактных форм, которые структурируют личностное приобретение частного, конкретного содержания. «Необходимо еще раз указать на то, что архетипы определены не в отношении их содержания, а только в отношении их формы, да и то лишь в очень ограниченных пределах» - говорил Юнг (CW 9.i). Некий архетип «определен по своему содержанию, только если он стал осознанным и, следовательно, наполнился материалом сознательного опыта» (с. 79). Под содержанием Юнг подразумевал образы. Архетипы, как формы, суть просто возможности образов. То, что переживается сознательно - и затем превращается в образы - бессознательно направляется архетипами. Содержание или образ имеют архетипическую, или типическую, форму. Юнг (CW 18) говорит, что архетипы проявляются как «образы и одновременно как эмоции». Именно эта эмоциональность архетипических образов обеспечивает их динамическое действие. Поэтому ошибочно рассматривать архетип «как если бы он был просто именем, словом или понятием», так как, когда он проявляется в качестве архетипического образа, он имеет не только формальный, но также и эмоциональный аспект (с. 257).Прояснить различие между архетипами и архетипическими образами можно на следующем примере. Если Герман Мелзилл не смог бы приобрести какой-либо прямой или косвенный опыт кита, он никогда бы не смог написать «Моби-Дик». Мелвилл не мог унаследовать такой специфический образ. Однако он мог бы написать другой великий американский роман об архетипическом, или обыденном, опыте бытия или ощущения физической поглощенности («проглоченности» или «съеденности») и, следовательно, выразил бы ту же форму через другое, очень отличающееся содержание. Юнг (CW 5) говорит, что комплекс «Ионы и кита» имеет «несколько вариантов, например Ведьма, которая ест детей, Волк, Великан-людоед, Дракон и т. д.» (с. 419). Архетип - это абстрактная тема (поглощение). При этом архетипические образы (Кит, Ведьма, Волк, Великан-людоед, Дракон и др.) являются конкретными вариациями данной темы.

Джеймс Хиллман и архетипическая психология

Известная сейчас школа «архетипической психологии» была основана Джеймсом Хиллманом вместе с некоторыми другими юнгианцами в Цюрихе, в конце 1960 - начале 1970-х го¬дов. Эта школа возникла как реакция на то, что они рассматривали метафизические предположения самого Юнга как необязательные, и на некритичное, буквальное приложение юнгианских принципов. Хиллман предпочитал рассматривать архетипическую психологию не в качестве «школы», а в качестве «направления» или «подхода» (личное сообщение от 9 сен- тября 1994 года). Архетипическая психология - это постъюнгианская психология (Сэмьюэлз, 1985), критическая переработка юнгианской теории и практики после Юнга. Хотя сейчас существует много архетипических психологов, наиболее выдающимся среди них все-таки остается Хиллман.Архетипическая школа отказывается от существитель¬ного «архетип», несмотря на то, что сохраняет прилагательное «архетипический». Для Хиллмана (1983) различение архетипов и архетипических образов, которые Юнг полагал сопоставимыми, соотносящимися, принципиально недопустимо. Согласно ему, все, с чем индивидуумы встречаются в психике, суть образы - то есть, феномены. Хиллман - это феноменолог или «имаголог»: «Я просто следую образному, феноменологическому методу: брать вещь такой, какова она есть, и разрешать ей рассказывать» (с. 14). Для архетипической школы не существует архетипов самих по себе - ни неокантианских категорий, ни ноуменов. Существуют только феномены, или образы, которые могут быть архетипическими.Для Хиллмана архетипическое не является категорией, но просто способом рассмотрения, перспективным действием, которое индивид может совершить по отношению к любому образу. Таким образом, Хиллман (1977) утверждает, что «любой образ можно рассматривать как архетипический». Архетипическое - это «скорее производимое кем-то движение, а не вещь». Полагать, что некоторый образ - архетипический, значит принимать его таким, в определенной перспективе, операционально обеспечить его типичностью или, как предпочитал выражаться Хиллман, «ценностью» (с. 82-83). Следовательно, в перспективе, индивидуум может «архетипизировать» любой образ. Простое полагание его делает таким - или, как говорил Хиллман (1975/1979), просто написание с заглавных букв его названия - как в «Загорелой Девочке» (с. 63). В результате, архетипическая школа включает в себя то, что Юнг называет «метафизическим конкретизмом» (CW g.). Он стремился избегать этого, но признает, что никогда ему это не удавалось полностью. Юнг говорит, что «любая попытка графического представления» архетипа неизбежно приводит к уступке метафизическому конкретизму «по существу», потому что качественный аспект, «в котором он проявляется, неизбежно присваивается ему, так что его невозможно описать совсем, кроме как в терминах его собственной феноменологии» (с. 59). Конкретные описательные качества совершенно очевидно присваиваются такому архетипу, как Великая Мать (это менее очевидно для такого архетипа, как анима, который более абстрактен), также как и для Загорелой Девочки. Большинство юнгианцев неохотно оценивают Загорелую Девоч¬ку как равную по статусу Великой Матери - даже вообще неохотно относятся к этому образу как архетипическому. Когда Хиллман пишет с заглавных букв «Загорелая Девочка», он полагает данный образ архетипическим, типическим или ценностным. Он не постулирует или предполагает метафизическое существование архетипов, предшествующих образам. Для архетипических психологов любой и каждый образ, даже на первый взгляд наиболее банальный, может рассматриваться как архетипический.Постъюнгианское, постструктуралистское использование термина «архетипический» вызывает дискуссии. Большин¬ство юнгианцев сохраняют термин «архетип» и продолжают определять его так, как это делал Юнг. Один юнгианский аналитик, В. Одайник (1984), критикует Хиллмана за присвоение термина «архетипическая психология». Согласно Одайнику, ему следовало бы назвать эту школу «образной психологией» или «феноменальной психологией», чтобы избежать лишней терминологической двусмысленности. «Архетипическая психология», говорит Одайник, «звучит так, словно она основана на юнгианских архетипах, тогда как на самом деле это не так». Такая критика убедительна для юнгианцев, остающихся строгими структуралистами. Она неубедительна для архетипических психологов, так как они полагают, что архетипическое, или типическое, является оку того, кто воображает - или оку воображения. В определенном смысле, архетипическое является оку созерцателя - субъекта, который созерцает образы, - но также оно является, в другом смысле, оку воображения, трансцендентному измерению, которое архетипические психологи считают несводимым окончательно к любой способности, присущей субъекту.

Пересмотр и верность образам

Око воображения является ключевым образом для Хиллмана, который модифицирует - или, как он говорит, пересматривает - юнгианский анализ. Терриевские лекции Хиллмана в Йельском университете (1972) опубликованы под заголовком «Пересматриваемая психология». Для архетипических психологов, анализ - это не просто «лечение разговором», но также и «лечение созерцанием», которое ценно визуально как минимум так же, как и вербально. Со времен Фрейда (или со времен слепоты Эдипа) доминирующим образом анализа был инсайт (прозрение). Однако Хиллман (1975) делает акцент не на «рассматривании», а на «видении насквозь» (с. 136), под которым он подразумевает способность ока воображения видеть метафорическое сквозь буквальное. Пересмотр - это дебуквализация (или метафоризация) реальности. Согласно Хиллману, цель анализа не в том, чтобы сделать бессознательное - сознательным, ид - эго или эго - самостью, а в том, чтобы сделать буквальное - метафорическим, реальное - «воображаемым». Задача не в том, чтобы побудить индивидов быть реалистичными (согласно фрейдистскому «принципу реальности»), а в том, чтобы дать им возможность оценить, что «воображение есть реальность» (Avens, 1980) и что реальность есть воображение: то, что кажется на первый взгляд наиболее «реальным», является в действительности образом с потенциально глубоким метафизическим смыслом.Хиллман использовал термин «образная психология» в качестве синонима «архетипической психологии». Поскольку для Хиллмана воображение есть реальность, он предпочитает термин «образный» термину «воображаемый», который имеет уничижительное дополнительное значение «нереальный». Он взял термин «образный» от Генри Корбина (1972), выдающегося знатока ислама. Согласно Хиллману, образное столь же реально (либо даже обладает более непосредственной реальностью), как и внешняя реальность. Такая позиция совпадает с установкой, которую Юнг ставил условием практики «активного воображения», преднамеренной индукции образной активности в бессознательном. Чтобы активировать воображение, воображать активно, от индивида требуется рассматривать возникающие образы, как если бы они были автономными и равными по онтологическому статусу внешней реальности. Хиллман использует этот метод по отношению к любым образам, и не только к тем, которые возникают в активном воображении.Девиз образной психологии - «верность образам». Это указание Хиллман (1975/1979) приписывал Рафаэлю Лопесу-Пед-разе (с. 194). Очевидно, что это изречение вдохновлено Юнгом (CW 16), который сказал: «Чтобы понять значение сновидения, я должен быть верным так полно, как это возможно, образам сновидения» (с. 149). Верность образу означает приверженность феномену (а не, скажем, свободное ассоциирование на его тему, как советовал Фрейд). Для Фрейда образ - это не то, что, очевидно, проявилось в существовании. Это еще нечто скрытое. Для Юнга и для Хиллмана, образ - это в точности то, что проявилось в существовании - и ничего больше. Чтобы выразить свои намерения, психика выбирает самый подходящий образ из всех доступных опыту индивида образов, который служит особой метафорической цели. В образной психологии, техника анализа влечет за собой быстрое увеличение числа образов, строгую приверженность этим феноменам, и различение описательных качеств и скрытых метафор. Этот метод порождает все больше образов и воодушевляет индивида чутко придерживаться этих феноменов в том виде, в каком они возникают, для того чтобы обеспечить им описательные характеристики и затем обнаружить в них скрытую метафоричность. В качестве аналитика, образный психолог должен быть специалистом по образам, феноменологом, специалистом по метафорам.

Образ, объект, субъект

Образная психология - это не психология «объектных отношений». Для Хиллмана образы ни в каком смысле не сводимы к объектам внешней реальности. Воображение - не вторично и производно, а первично и существенно. Образ не дол¬жен неминуемо быть производным, зависящим от реального внешнего объекта, целиком и полностью соответствующим ему. На самом деле, объекта может и не быть. Как говорит образный психолог Патриция Берри (1982): «По отношению к воображению любые вопросы об объективном соответствии неуместны. Образное вполне реально своим собственным способом, но никогда не потому, что оно соответствует чему-либо внеш¬нему» (с. 57). Для образных психологов различие между образом и объектом является просто неизбежным фактом человеческого существования.Юнг (CW 6) занимает похожую позицию, когда он обсуждает психические образы, или «имаго», и то, что он называет интерпретацией на субъективном уровне. Онтологически он утверждает, что «психический образ объекта никогда не бывает в точности таким же, как объект». Эпистемиологически он утверждает, что субъективные факторы обусловливают образ и «предоставить правильное знание об объекте чрезвычайно трудно». Как следствие, он говорит: «Существенно, что имаго не полагается идентичным объекту». Напротив, всегда рекомендуется «рассматривать его как образ субъективного отно¬шения к объекту». Объект служит попросту «проводником» для субъективных факторов (с. 472-473). Когда Юнг интерпретирует сновидение, он стремится рассматривать образы сновидения скорее не как соответствующие объектам внешней реальности, а как отражения личностных аспектов субъекта, сновидца. Согласно ему, сновидение в большей мере отражает, чем соотносится. Хиллман отличается от Юнга тем, что он придает воображению больше автономности. Ту способность выражения фантазий, независимо от объектов внешней реальности, которую Мелани Клейн (Issacs, 1952) относила к инстинктам (или драйвам), Хиллман приписывает воображению.Хиллман (1975/1979) протестует также против того, что он рассматривает как неестественный упор на субъективность. Он полагает, что несоответствие между образом и объектом не является просто функцией субъективных факторов. Точно так же, как образные психологи не сводят образы к объектам внешней реальности, они не сводят их и к личностным аспектам субъекта. По Хиллману, воображение действительно автономно, независимо от индивида, трансцендентно субъекту. Он дополняет субъективный уровень транссубъективным уровнем. Это представление, разумеется, также восходит к Юнгу, который различал личное бессознательное и коллективное, или трансперсональное бессознательное. Периодически Юнг (CW 7) использует выражение «транссубъективное» в том же самом значении (с. 98). Согласно Хиллману, субъективность проблематична, поскольку она очень собственническая. Субъект наивно предполагает, что все образы принадлежат ему, потому что они, на первый взгляд, в нем и возникают. По Хиллману (1985), однако, эти образы приходят в субъект и проходят через него из воображения - из того, что он называет «mundus imaginalis» (лат. - «мира образов»), транссубъективного измерения воображения (с. 3-4).

Релятивизация вместо компенсации

По Юнгу, целью анализа является индивидуации эго в отношении к самости (или Самости, так как большинство юнгианцев предпочитает писать это слово с заглавной буквы, для того чтобы подчеркнуть, что это - архетип). Для этого процесса фундаментальным является то, что Юнг (CW 6) называет «компенсацией». Компенсация - это регуляторная система, которая действует, чтобы устранить дисбаланс между сознанием и бессознательным и установить психическое равновесие. Согласно Юнгу, функция бессознательного состоит в том, чтобы установить альтернативные перспективы, которые ком¬пенсируют предубеждения, неполные, или даже неправильные, установки сознания. В этом процессе бессознательным компен¬сируется не только то, что было вытеснено, но и то, что игнорировалось или отрицалось сознанием. Бессознательное восстанавливает то, что сознание упустило или исключило из рассмотрения. Анализ, таким образом, предоставляет возможность интеграции психики - через компенсацию сознания бессознательным и через индивидуацию эго в отношении самости.В отличие от Юнга, Хиллман считает целью анализа «релятивизацию» эго с помощью воображения. Воображение релятивизирует или радикально децентрирует эго, демонстрируя, что эго также является образом, ни единственным, ни наиболее важным, а просто одним из множества других, равных по важности. Например, когда эго появляется как образ в сновидениях или при активном воображении, оно откровенно, даже самонадеянно, полагает, что именно оно есть целая психика (или как минимум ее центр), тогда как на самом деле оно является только ее частью. Продемонстрировать относительность всех образов в результате означает усмирить (но не унизить) эго. Это служит цели разоблачения самомнения и предубеждения эго. С данной точки зрения, задачей анализа являет¬ся не интеграция психики (через компенсацию сознания с помощью бессознательного и индивидуацию эго в отношении самости), а релятивизация эго (через дифференциацию воображения). В этом отношении, образная психология в наибольшей степени отличается от эго-психологии. Согласно Хиллману (1983), она не пытается «усилить» эго, а стремится, в определенном смысле, его «ослабить» - развенчать претензии эго.

Воображение вместо интерпретации

Многие образы, которые появляются в сновидениях или при активном воображении, - это персонификации. Юнг (1963) рассказывает, как две персонификации, которых он назвал Илийя и Саломея, являлись ему в активном воображении. Юнг решил, что эти образы персонифицировали два архетипа: Мудрого Старика (Логос) и аниму (Эрос). Он немедленно сводит эти персонификации к априорным категориям. Затем, однако, он делает важную оговорку: «Можно было бы сказать, что эти два персонажа персонифицируют Логос и Эрос. Но такое определение было бы излишне интеллектуальным. Важнее позволить этим персонажам быть тем, чем они были для меня в то время - то есть событиями и переживаниями» (с. 182). Юнг говорит, что он предпочитает переживать персонификации так, как они есть, скорее, чем интеллектуализировать их, - то есть он считает их как бы реальными личностями. Он вовлекает их в разговор, в диалогический процесс, который прекрасно описала образный психолог Мэри Вэткинз в рабо¬те «Невидимые гости: развитие образных диалогов» (1986). В «Сновидениях бодрствования» (1976/1984) Вэткинз представляет всестороннюю историю имагинативных техник - в том числе такой выдающейся техники, как активное воображение.Так, у Юнга обнаруживаются две тенденции: одна - интеллектуальная; другая - экспериментальная. Хиллман настойчиво подчеркивает превосходство экспериментальной. Он это делает, поскольку считает типизации общими, слишком абстрактными, по контрасту с персонификациями, носящими частный и конкретный характер. Феноменологический метод образной психологии - это не метод интерпретаций, не «герменевтический» метод. Согласно Хиллману (1983), герменевтика неизбежно приводит к редукционизму. Он определяет интерпретацию как концептуализацию воображения. То есть, интерпретация влечет за собой редукцию частных образов к общим концептам (например, редукцию конкретного образа женщины в сновидении к абстрактной концепции анимы). По Хиллману, интерпретация не следует образам, но подвержена влиянию «интеллектуальности феномена» (с. 51). В такой защите феноменологии перед герменевтикой он отнюдь не одинок. Например, культурный критик Сьюзэн Сонтаг (1967) также «против интерпретации» и в точности по той же причине, что и Хиллман: потому что это - интеллектуализация опыта, то, что она называет «реваншем интеллекта над миром». Вкратце, Хиллман - не герменевтик, а имагист, или феноменолог, который верен образам, привержен феномену и решительно отказывается интерпретировать его или сводить к какому-либо концепту.Например, в отличие от Юнга (CW 9.), который говорит: «Вода является наиболее общим символом бессознательного» (с. 18), Хиллман (1975/1979) настаивает против интерпретации «скоплений воды в сновидениях, например, ванн, плавательных бассейнов, океанов, как «бессознательного» (с. 18). Он побуждает индивидов заняться феноменологически «сортом воды в сновидении» - то есть, спецификой конкретных обра- зов. Герменевтическая психология редуцирует многие воды, различные конкретные образы (ванны, плавательные бассейны, океаны) к единой «воде», а затем к абстрактному концепту - «бессознательному». Образная психология ценит частность всех образов выше обобщенности любого концепта. В отличие от Фрейда (1933/1964), который говорил, что анализ отделяет землю (эго) от моря (ид), Хиллман - не голландский мальчик, который держит пальчик в канале, но аналитик, который предпочитает переживать Зюйдер Зее* (Зюйдер Зее - морской залив на северо-западе Нидерланд, отгороженный от Северного моря 32-километровой дамбой)образно, а не интеллектуализировать его концептуально, либо интерпретировать редукционистски. Воды в сновидениях или активном воображении могут быть столь же различными, как реки по сравнению с лужами. Эти воды могут быть глубокими или мелкими; прозрачными или темными; чистыми или грязными; они могут течь или стоять на месте; они могут испаряться, конденсироваться, выпадать в виде осадков; они могут быть жидкими, твердыми или газообразными. Описательные качества, которые им присущи, столь невероятно разнообразны, что потенциально бесконечны - так же, как и метафорические подтексты.

Множественность

По Хиллману (1975), наиболее отъявленным преступником в области юнгианского редукционизма является Эрик Нойманн, который сводит широкое многообразие конкретных образов женщин к единой абстрактной концепции Великой Матери (или женственности). Такая операция является абсолютно произвольной процедурой, которая сводит значимые различия к правдоподобному единству. Не только юнгианцы, но и фрейдисты виновны в таком упрощенном толковании. Хиллман говорит: «Если длинные вещи для фрейдистов - пенисы, тотемные вещи для юнгианцев - тени» (с. 8). Это означает не только то (как мог бы сказать Фрейд), что длинные вещи иногда являются просто длинными вещами или темные вещи - иногда просто темные вещи.Это означает так же и то, что существует великое множество очень различных длинных и темных «вещей» - то есть, великое множество образов - и они несводимы к одному единственному концепту. В философском противостоянии относительно единства и множественности, образная психология ставит множественность выше единства. Именно Лопес-Педраза (1971) наиболее сжато выразил эту позицию. Он обратил обычную формулировку, что единство содержит множественность, и предположил вместо нее, что «многое содержит целостность единого, не теряя возможностей многого» (с. 214).Образные психологи полагают, что личность в основе своей скорее множественна, чем едина. В некотором смысле, личности нет. Существуют только персонификации. Когда аналитик рассматривает их так, как если бы они были реальными персонами, они принимают статус автономных личностей. Поскольку Хиллман поддерживает идею относительности всех персонификаций, он оказывается неспособным признать «синдром множественной личности» (или «диссоциативное расстройство идентичности», как он теперь переименован в DSM-IV). Хиллман (1985), действительно, должен сказать: «Множественная личность - это человеческая природа в ее естественном состоянии». Рассматривать множественность личности либо как «психическое нарушение», либо как неудачу в интеграции «частных личностей» - это простое обнаружение культурного предубеждения, которое ошибочно идентифицирует одну частную личность, эго, с личностью самой по себе (с. 51-52). Определение синдрома множественной личности подразумевает, что персонификации были поняты скорее буквально, а не метафорически, и что воображение было скорее диссоцииро¬вано, а не дифференцировано. Не только образные психологи подчеркивают значение персонификаций. Психолог школы ♦ объектных отношений» В. Ферберн (W.R.D. Fairbairn, 1931- 1990) рассказывает о случае, когда индивид видел во сне пять своих персонификаций: «непослушный мальчик», «я», «критик» (которых Fairbairn ассоциировал, соответственно, с ид, эго и суперэго), а также «маленькая девочка» и «страдалец». Хотя Ферберн и говорит, что синдром множественной личности является результатом сверхидентификации с персонификациями, он также утверждает, почти как Хиллман, что такие персонификации столь распространенны в анализе, что они «должны рассматриваться не только как характерные особенности, но и как совмес¬тимые с нормой» (с. 217-219).

Политеизм вместо монотеизма

Твердо настаивая на множественности, Хиллман (1971/1981) исповедует скорее политеистическую, чем монотеистическую психологию. Согласно ему, религия (или теология) влияет на психологию. Исторически, три монотеистических религии - иудаизм, христианство и ислам - систематически угнетали политеистические религии. Иудаизм и христианство не только отдали предпочтение одному богу перед другими богами и богинями, которых они пренебрежительно считали демонами, но они также отдали предпочтение абстрактной концептуализации этого единственного бога. Ислам был столь же нетерпим: один бог, никаких образов. По Хиллману (1983), христианство внесло особо вредный вклад в психологию. Он критикует фундаменталистское христианство, в частности, за его пуританство и иконоборчество. Поскольку фундаментализм рассматривал образ скорее буквально, чем метафорически, он осуждал всякую образность как поклонение демонам. Среди адептов образной психологии наиболее убедительно разработал политеистическую точку зрения профессор религиоведения Дэвид Л. Миллер в работах «Христы: размышления об архетипических образах христианской теологии» (1981а) и «Новый политеизм: возрождение богов и богинь» (1974/1981Ь).С точки зрения образной психологии, единственной причиной того, что эго-психология кажется столь привлекательной, является ее сходство с догматами монотеистической религии. Это монистическая психология, которая ценит унитарный, абстрактный концепт эго выше, чем множественные, конкретные образы. Напротив, образная психология по своей ориентации политеистична (или плюралистична). Это не религия, а только психология. Она не поклоняется богам и богиням. Она рассматривает их метафорически, как это делал Юнг (CW 10), - как «персонификации психических сил» (с. 185). Согласно Юнгу (CW 13), боги и богини появляются при «фобиях, навязчивостях и так далее», «невротических симптомах» или «расстройствах». Как он говорил, «Зевс теперь руководит скорее не Олимпом, а солнечным сплетением, и производит курьезные случаи для кабинета врача или расстройства в головах политиков и журналистов, которые непреднамеренно распространяют в мире психические эпидемии» (с. 37). Почти все используемые образными психологами примеры богов и богинь - греческие. Они оправдывают, или рационализируют, эту селективность тем, что анализ по своему происхождению - европейский и что греческие боги и богини преобладают исключительно в этом частном континентальном контексте. Если образная психология стремится к всесторонней мультикультурной психологии, адекватной современным исследованиям этнических различий, она, однако, должна неизбежно включать великое политеистическое воинство богов и богинь из вечного мирового пантеона.

Мифология

Исторически, анализ проявлял особый интерес к мифологии. В отличие от фрейдистского анализа, образная психология использует мифы не только с целью подтверждения тех или иных концепций. По Фрейду, миф об Эдипе важен, потому что он независимо подтверждает открытие - и теоретическую истину - об эдиповом комплексе. Фрейд считал комплекс первичным, а миф - вторичным. Образные психологи меняют порядок приоритетов. Например, Хиллман (1975/1979) гово¬рит, что «нарциссизм не объясняет Нарцисса» (с. 221п). Сво¬дить миф о Нарциссе к «нарциссическому комплексу» или к «нарциссическому личностному расстройству» является заблуждением. Нозологически, говорит Хиллман (1983), нарциссизм смешивает «аутоэротический субъективизм с одним из наиболее важных и мощных мифов воображения» (с. 81). Об¬разная психология отдает определенное предпочтение «буквальному» способу дискурса над «научным». Согласно Хиллману (1975), в самой своей основе психика «поэтична», или мифопоэтична (с. XI).Однако Хиллман критичен по отношению к тому, что Юнг называет «мифом о герое». Потенциально опасной в этом мифе является тенденция эго идентифицироваться с героем и, таким образом, отыгрывать роль агрессивного и злобного типа героя. В отличие от «образного эго» (как его называет Хиллман, 1975 - 1979, с. 102) - эго, которое способно скромно признать, что оно является просто образом среди множества других столь же важных образов, «героическое эго» самонадеянно приписывает себе доминантную роль и отводит всем другим образам подчиненные роли. Другие образы существуют для того, чтобы служить целям героического эго, которое может распределять между ними агрессию и злобность или склонять их к этому. Героическое эго, говорит Хиллман, «настаивает на реальности, с которой оно может бороться, в которую можно метать стрелы или бить палицей», потому что оно «буквально понимает образное» (с. 115). В этот момент мы можем указать Хиллману на тот самый редукционизм, который он критикует у других, поскольку «герой» - это абстрактная концепция, а не конкретный образ. Различные герои имеют различные стили. Они не все идентичны. Некоторые явно ма¬лоагрессивные и не злые. Как говорит Джозеф Кэмпбэлл (1949), герой тысячелик.Хиллман (1989/1991) наиболее выразителен, когда он возвращается к мифу об Эдипе, чтобы пересмотреть его. Согласно ему, миф об Эдипе бессознательно определяет суть метода анализа. Существует «эдипов метод» наряду с эдиповым комплексом. Среди аналитиков не только Хиллман критически разбирал методологические подтексты мифа об Эдипе. Например, эго-психолог Хайнц Кохут (1981/1991) утверждает, что в той степени, в которой психоанализ стремится быть не просто патопсихологией, эдипов миф методологически неадекватен. Он интересуется, как бы мог выглядеть анализ, если бы он был основан на другом мифе об отце и сыне - например, на мифе об Одиссее и Телемахе, а не на мифе о Лае и Эдипе. Если бы Фрейд положил в основу анализа комплекс Телемаха, а не эдипов комплекс, то, утверждает Кохут, метод анализа мог бы быть совершенно другим. Согласно Кохуту, существует общераспространенная преемственность между отцом и сыном, кото- рая «нормальна и человечна, а не общераспространенная борьба и взаимные желания убить и разрушить - как бы часто и даже повсеместно они ни встречались, мы должны быть способными найти следы этих патологических процессов дезинтеграции, о которых традиционный анализ заставляет нас думать как о нормальной фазе развития, нормальном опыте ребенка» (с. 563).Хиллман (1989/1991), однако, является гораздо более радикальным критиком мифа об Эдипе в традиционной психоаналитической теории и практике, чем Кохут. Для него слож¬ность заключается в том, что миф об Эдипе был одним единственным, или, по крайней мере, самым важным мифом, который аналитики использовали с целью интерпретации. Соглас¬но Хиллману, этот миф демонстрирует ту слепоту, которая является результатом буквального поиска прозрения. Анализ являлся методом, где слепой ведет слепого. Аналитик Тире-сий, который достиг прозрения после того, как был ослеплен, передает свое прозрение Эдипу, анализируемому, которого затем ослепляют. Этот единственный миф предоставляет анали¬зу только один способ исследования: метод героического прозрения, ведущего к слепоте. Хиллман утверждает, что если бы анализ использовал другие мифы в дополнение к мифу об Эдипе, много различных мифов и тем, например, Эрос и Психея i «любовь»), Зевс и Гера («плодородие и брак»), Икар и Дедал («полет и ловкость»), Арес («битва, гнев и разрушение»), Пигмалион («превращение искусства в жизнь через страстное желание»), Гермес, Афродита, Персефона или Дионис, то методы анализа могли быть очень различны и соответствовать много¬образию человеческого опыта (с. 139-140). Образный психолог Джинет Перис (Ginette Paris) представляет, возможно, наиболее выдающуюся реализацию этой методологической дифференциации в работах «Языческие медитации» (1986) и ♦ Языческая молитва» (1990).

Душа-в-мире и «делание души»

Образная психология является скорее психологией «души», или глубинной психологией, чем эго-психологией. Хиллман (1964) использовал термин «душа» в значении «умышленно двусмысленного концепта», определяющего означающее (с. 46). «Душа», конечно, напоминает о множестве религиозных и культурных контекстов. Хиллман (1983) отмечает, что афро-американцы ввели слово «душа» («соул») в поп-культуру (с. 128). В образной психологии, однако, этот термин имеет множество совершенно особых дополнительных значений, наиболее важными из которых, возможно, являются ранимость, меланхо¬лия и глубинность. Хиллман отказывается от сильного, маниакального, стремящегося к превосходству эго и защищает душу, которую полагает слабой, депрессивной и глубокой. «Душа», говорит он, «не дается, ее нужно сделать» (с. 18). В связи с этим Хиллман (1975) цитирует Китса: «Назовите мир, если хотите, «долиной делания души». Тогда вы поймете, зачем нужен мир» (с. IX). Это намек на неоплатоническую «мировую душу», или anima mundi, которую Хиллман переводит как «душа-в-мире». Делание души в мире влечет за собой углубление опыта, в который эго погружается и удерживается там. Хиллман защищает не эго, которое нисходит к бессознательным глубинам только для того, чтобы достичь индивидуации в отношении самости, и затем восходит к поверхности сознания, а эго, которое нисходит к образным глубинам - и остается там - для того, чтобы быть оживленным в душе: подобно Юнгу, Хиллман подчеркивает, что «анима» означает «душа». В этом отношении целью психоанализа является не индивиду-ация, но анимация. Образный психолог Томас Мур популяризировал психологию души в работах «Забота о душе» (1992) и «Помощники души» (1994).Образная психология подчеркивает, что не только индивиды имеют души, но и мир имеет душу - или материальные объекты в мире имеют душу. В отличие от субъект-объектного дуализма Декарта, который утверждал, что только человеческие «существа» имеют души, Хиллман утверждает обратное - в метафорическом смысле, конечно, - что нечеловеческие «вещи» тоже имеют души. В результате, образная психология является «анимистической» психологией. В отличие от обычного представления, что мир - это только «мертвая» материя, что материальные объекты (не только природные, но также культурные, или произведенные объекты) - неодушевленные, Хиллман настаивает, что они - оживленные, или «живые». Он полагает, что не только индивиды, но также другие объек¬ты имеют определенную «субъективность» (с. 132), что вещи имеют определенное «существование». Согласно Хиллману, мир не мертв, но и не вполне хорош: он жив, но болен. Именно мертвящая (а не оживляющая, воодушевляющая) установка картезианского субъект-объектного дуализма по отношению к миру привела к его болезни. Хиллман рекомендует образной психологии анализировать не только индивидов, но и мир или материальные объекты в нем, как если бы они были сами субъектами. С этой точки зрения, мир нуждается в терапии, по крайней мере, в той же степени, что и люди. Следовательно, образная психология становится «средовой» или «экологической» психологией. За малым исключением, аналитики стремятся игнорировать или отрицать то, что Гарольд Ф. Сирз (1960) называет «нечеловеческим окружением». Образные пси¬хологи, такие как Роберт Сарделло в работе «Перед лицом мира с душой» (1992) и Майкл Перлман в работе «Власть деревьев: озеленение души» (1994), теперь начинают работать над этим.

Социальная и политическая активность

Образная психология призывает людей заниматься своим миром и принимать на себя социальную и политическую ответственность. Одно из наиболее важных своих сочинений Хиллман посвятил, по-видимому, неразрешимой социально-политической проблеме: вере в превосходство белой расы. Хиллман (1986) считает, что эти дилеммы, вероятно, обусловленные «этническим фанатизмом», хотя и разрешимые в прин¬ципе, «очень сложно изменить», поскольку само представление о превосходстве «архетипически наследуется самими представителями белой расы» (с. 29). Он цитирует этнографические свидетельства, которые антрополог Виктор Тернер привез из Африки, чтобы продемонстрировать на транскультуральных аспектах, что не только белые, но также и черные склонны считать «белый» и «черный» цвета как, с определенной точки зрения, превосходящие (или хорошие) и подчиненные (или плохие). В работе «О человеческом многообразии» (1993) известный культурный критик Цветан Тодоров также настаивает, что расизм может быть обусловлен, отчасти, «причинами, имеющими отношение к универсальному символизму: белое-черное, светлое-темное, день-ночь - эти пары, по-видимому, существуют и действуют во всех культурах, причем первая компонента пары обычно имеет превосходство перед другой» (с. 95). И Хиллман, и Тодоров интересуются, почему расизм столь устойчив к серьезным социально-политическим попыткам уничтожить его, и они находят схожие объяснения: бессознательная проекция архетипического, или универсального фактора - оценка цвета (белый-светлый-день в оппозиции к черной-темной-ночи) переносится на людей. Согласно Хиллману, проблема в том, что расисты - это буквалисты, которые иррационально смешивают физическую реальность с психической реальностью и неправильно применяют оппозицию белого и черного цветов для своих предосудительных и дискри¬минационных целей. Для разрешения этого затруднения и преодоления расизма, он утверждает, что необходимо пересмотреть (дебуквализировать, или метафоризировать) фаль¬шивую оппозиционную логику, которая производит представление о превосходстве белой расы. С этой точки зрения, расизм является ошибкой воображения - особо красноречивый пример пагубной ошибки буквализации. В интервью с Адам-сом (1992b) Роберт Боснак, другой образный психолог, обсуждает «черноту» в контексте оппозиций белое-черное, светлое-темное, день-ночь. Боснак различает образы «африканской» черноты и образы черноты «Танатоса». Он утверждает: «Чернота Танатоса не имеет отношения к расе. Ночь и страх, и смерть, но также романтика и любовь - все эти вещи, кото¬рые связаны с ночью, - транскультурны. Существует что-то в ночи, производящее в людях нечто, заставляющее нас бояться, заставляющее нас воображать. Это иной сорт чер¬ного, чем расовое черное. Танатические черные фигуры могут встречаться в сновидениях людей любой расы» (с. 24). Адаме прямо рассматривает проблему «белого-черного» расиз¬ма в работе «Мультикультурное воображение: «Раса», Цвет и Бессознательное» (1996).Боснак является, возможно, наиболее активным в социально-политическом отношении среди образных психологов. В работе «Сновидения больного СПИДом» (1989) он интерпретиро¬вал целый дневник сновидений клиента, который страдал и умер от вируса приобретенного иммунодефицита. Он организовал три международные конференции на тему «Перед лицом апокалипсиса»: первую - на тему ядерной войны (Andrews, Bosnak, and Goodwin, 1987); вторую - на тему экологической катастрофы; третью - на тему харизмы и священной войны - и планирует четвертую - на тему «Золотого века». В работе «Таинство аборта» (1992) Перис также применяет образную психо¬логию к современным социально-политическим проблемам.

Постструктурализм, постмодернизм

Образная психология является постструктуралистской, постмодернистской школой, которая имеет значительное сходство как с семиотической психологией Жака Лакана, так и с деконструктивистской философией Жака Дерриды. Как Хиллман, так и Лакан питают отвращение к эго-психологии, и оба радикально децентрируют эго. «Воображение» Лакана сходно (хотя отнюдь не идентично) с «образным» Хиллмана. Пол Кюглер (1982, 1987) утверждает, что лаканово «воображение» также сходно с юнговским «имаго». Адаме (1985/ 1992а) утверждает, что то, что Хиллман подразумевал под «пересмотром», сравнимо с тем, что Деррида подразумевал под «деконструкцией». Как Хиллман, так и Деррида крити¬куют метафизическую логику, которая противопоставляет образы (или означающее) концептам (или означаемому), и отдает предпочтение концептам.

Институционализация архетипической психологии

Хотя и существует Институт Юнга, который готовит и сертифицирует аналитиков для профессиональной практики, не существует «Института Хиллмана». Spring Publications опубликовало много книг и с 1970 года выпускало журнал архетипической психологии «Spring». Лондонское сообщество архе-типических исследований выпускает «Sphinx: A Journal for Archetypal Psychology and the Arts*(Сфинкс: журнал архетипической психологии и искусств) ». Тихоокеанский институт последипломного образования в Санта-Барбаре отвел важнейшее место преимущественно архетипической психологии и учредил архив, который содержит частную переписку Хиллмана. Программа психоаналитических исследований Кентского Университета в Кэнтербэри, Новая школа социальных исследований в Нью-Йорк-Сити и Университет «La Trobe» в Мельбурне также включают в преподавание архетипическую психологию.Архетипическая психология возникла только четверть века назад, но за это время она сыграла важную роль. Она сформулировала критическую «ревизионистскую» точку зрения на юнгианский анализ. Возможно, наиболее значительным вкладом архетипической психологии явился упор на значение воображения как в клинической практике, так и в культуре. В этом смысле архетипическая психология изменила весь облик традиционного юнгианского анализа.

Библиография:

Adams, M. V. (1902a). "Deconstrucrive Philosophy and Imaginal Psychology: Comparative Perspectives on Jacques Derrida and James Hillman [1985]." In R. P. Sugg (ed.), Jungian Literary Criticism. Evanston, 111.: Northwestern University Press, pp. 231-248. Adams, M. V. (1992b).

Эстер Мак, Фарланд Соломон.

Школа развития.

Аналитическая психология в том виде, в котором она была разработана Юнгом и его ближайшими учениками, не занималась глубинно-психологическими аспектами раннего детского развития. Кроме того, в то время недостаточное внимание уделялось изучению различных отношений, в которые вступают анали¬тик и пациент в процессе терапии. Несмотря на то, что Фрейд и его последователи совершили творческий прорыв, связав две области исследований и ранние этапы детского развития и психические стадии, с одной стороны, и характер переноса контрпереноса, с другой, - и включив их в психоаналитическую теорию, аналитическая психология не скоро последовала этому примеру, хотя Юнг с самого начала настаивал на важности отношений аналитика и пациента (например, CW16).Эти области аналитических исследований не относились к главному интересу Юнга и его соратников. Они гораздо больше интересовались богатой и занимательной областью творческой и символической деятельности, ее коллективными и культурными аспектами. Тем не менее, можно сказать, что источники такой деятельности в некотором смысле находятся как раз в тех областях и по праву относятся к связи между первичными процессами (т. е. более ранними, более примитивными психическими процессами, имеющими инфантильную основу) и более поздними вторичными психическими процессами.Отсутствие клинической и теоретической традиции исследования этих двух важных областей, т. е. ранних детских психических стадий и переноса/контрпереноса, с вытекающим отсюда недостаточным интересом к анализу инфантильного переноса, привели к отставанию аналитической психологии в этом важном направлении. Нужно было это исправить для развития аналитической психологии как достойной доверия профессии и клинической дисциплины. Значительный вклад Юнга в понимание проспективной функции психики и Самости, основанный на диалектике роста и трансформации, мог бы не иметь будущего из-за отсутствия тщательного обоснования в историческом и генетическом понимании ранних психических процессов.

Исторический контекст

Юнг не исследовал детские психические стадии детально. Он вообще не рассматривал ребенка как существо, отдельное от бессознательного своих родителей. И его не особенно интересовало, как ранний опыт отражается на переносе пациента на аналитика. Он относил подобные темы к редуктивному подходу психоанализа, который следует использовать, когда стоит задача найти источник текущего невротического конфликта и симптомов пациента в его ранних детских конфликтах.Юнг интересовался моделью психики, которая относилась бы к высшим стадиям психического функционирования, включающим мышление, творчество и символическое отношение. В значительной степени он сосредоточивался на второй половине жизни, где, как он считал, эти аспекты наиболее вероятно проявляются. Он посвятил много своей творческой энергии исследованию некоторых из наиболее развитых за многие века культурных и научных течений. Его увлеченность мифами, сновидениями, художественными произведениями, а также обширные познания алхимических текстов и интерес к новейшим открытиям в физике, по-видимому, отвлекали его от исследования детского развития, которое оказалось больше в сфере компетенции психоанализа. Подобно тому, как религии разделили мир с древних времен, Фрейд и Юнг поделили карту человеческой психики, причем Фрейд и его последователи сконцентрировались на ее глубинах, на ранних детских стадиях развития, а Юнг и его ученики - на ее высотах, на более зрелых уровнях психики, включающих творческие состояния, ответственные за лучшие культурные, духовные и научные достижения человечества (Юнг рассматривал их как аспекты и активности Самости).Это условное деление психики на высоты и глубины можно расценивать как результат различия философских установок, выраженных в подходах Фрейда и Юнга к психике. Фрейдовский психоанализ основан на редуктивном методе, который пытается дать детальный отчет о развитии личности с самого раннего детства. Психоаналитическое понимание раннего развития основано на том, что возможна реконструкция психики через внимательное исследование скрытого или латентного содержания, стоящего за явным содержанием психологического функционирования. Считается, что явное содержание представляет собой компромисс между бессознательным давлением, возникшим из-за подавленных либидных (т. е. психосексуального происхождения) импульсов, и требованиями интернализированного родительского образа в виде суперэго. Целью .анализа является расшифровка свидетельств, полученных с уровня явного содержания, чтобы обнаружить латентные, вытесненные и скрытые содержания бессознательного и вынести их на свет сознания. Задача психоанализа - посредством интерпретации разоблачить подлинные мотивы и намерения, стоящие за поведением индивидуума. Этот эпистемеологический под¬ход Поль Рикер назвал «герменевтикой подозрительности» (1967), потому что он не признает ценности сознательной мотивации в любом действии или замысле, но вместо этого предлагает бессознательный компромисс между противоположны¬ми требованиями суперэго и Оно, включенный в любое сознательное психическое содержание.В отличие от этого философский подход Юнга основан на телеологическом понимании психики, когда все психологические события, включая даже самые суровые симптомы, рассматривались как имеющие цель и значение. Вместо того, чтобы смотреть на них только как на подавленный и замаскированный материал бессознательного инфантильного конфликта, их можно считать средствами, благодаря которым психика достигает лучшего из возможных решений проблем. В то же время, они могут действовать как начальные точки для дальнейшего роста и развития. Значение этих симптомов доступно сознанию через аналитический метод интерпретации, ассоциации и амплификации. Юнговский подход включает признание вклада ранних переживании в развитие личности, в осно¬ве которого лежит процесс аккумуляции сознательных и бессознательных переживаний и взаимодействий этой личной истории с архетипическими содержаниями коллективного бессознательного. Юнг интересовался процессами интеграции и синтеза этих аспектов через внутренние ресурсы творческой и символической деятельности. Именно этот интерес привел Юнга к исследованию раннего психического развития.Юнг придал новое направление исследованию стадий развития личности, отличное от фрейдовского. Хотя Юнг всегда признавал важность психоаналитического понимания ранних стадий детского развития, его интересовало не изучение регрессивных состояний пациента во время аналитических сессий, как многих других аналитиков. Вместо этого он предложил понимание основ человеческой личности, построенное на его собственном открытии глубинно психологических структур психики - архетипов коллективного бессознательного. Он считал, что архетипы выражаются через определенные универсальные образы и символы. Эти глубинные структуры, сложившиеся веками и существующие в каждом индивидууме с рождения, понимались Юнгом как непосредственно связанные с самыми развитыми, сложными и выдающимися художественными и культурными творениями человечества. В то же время, он рассматривал эти глубинные структуры как источник самых грубых, примитивных и диких чувств и форм поведения, на которые только способны человеческие существа.Юнг отбирал информацию для своих клинических изысканий из своей основной группы пациентов - взрослых с серьезными психическими нарушениями, а также из самоанализа. Юнг интересовался пациентами, чьи симптомы и патологии происходили из самых примитивных уровней функционирования комбинированной психосоматической системы. Его исследования нарушений их поведения были равносильны изучению самых ранних расстройств восприятия, мышления, чувств и отношений. В особенности через свою работу с психически больными пациентами, а также через свой собственный драматический и волную¬щий самоанализ Юнг изучил выраженные в архетипических образах коллективного бессознательного истоки личности и различные психопатологии. Теперь эти самые ранние нарушения чаете рассматриваются как патологии самости, относящиеся к ядру личности, более ранним этапам в развитии, чем невротические нарушения, которыми занимался Фрейд в начале своих психоаналитических поисков.Однако среди некоторых юнгианских клиницистов и теоретиков росло осознание того, что лечению взрослых пациентов и детей мешает недостаток традиции понимания и конкретного анализа структуры и динамики детских стадий психики и проявления этого в переносе и контрпереносе. А также их беспокоило, чтобы юнгианский акцент на более развитых, дифференцированных, творческих и символических стадиях психики не позволял избегать исследования более трудного примитивного материала, который может возникнуть в состояниях регрессии, столь часто встречающихся на сессиях. В некоторых обучающих институтах с сожалением и тревогой относились к недостатку адекватного теоретического понимания ранних психических стадий, включая психотические и психосексуальные состояния. Ряд клиницистов считал неотложной задачу развить такую теорию, которая к тому же была бы в духе широкого юнгианского контекста.Совершенно естественно, что это побудило некоторых юнгианцев обратиться к психоанализу, чтобы получить более ясную картину детской психики. Юнг всегда настаивал на важности обнаружения корней либидо в самых ранних психосексуальных стадиях. Это относилось к важному открытию Фрейда о хронологически организованных пережива¬ниях маленького ребенка по либидонозным зонам: оральной, анальной, уретальной, фаллической, генитальной. Юнг говорил об этом еще в 1912 году в работе «Символы трансформации», предвещавшей прекращение сотрудничества с Фрейдом. Однако собственные интересы Юнга лежали в другой сфере, и поэтому юнгианские изыскания стали обходить стороной вопрос о фазах раннего детского развития. Более того, они не приняли в расчет более поздние работы тех психоаналитиков, замечательные открытия которых были ориентированны на ревизию базовой психоаналитической теории.Случилось так, что ряд выдающихся клиницистов и теоретиков, включая Мелани Клейн, Уилфреда Биона, Дональда Винникотта и Джона Боулби, обосновались в Лондоне и опубликовали главные работы в течение 1940, 1950, 1960-х годов и позже. Они стали центральными фигурами в истории «школы объектных отношений», которая выросла из Британского психоаналитического общества в течение этих десятилетий и продолжает развиваться и поныне. Внутри школы объектных отношений сформировалось несколько расходящихся теоретических линий. Основным теоретическим моментом расхождения был вопрос, стремится ли ребенок к удовлетворению базовых инстинктивных импульсов, психически представленных в персонификациях частей тела, или ребенок, в сущности, мотивирован поиском другого человека, в первую очередь матери* (Caretaker - в переводе с английского в контексте этой статьи «лицо, присматривающее за ребенком и заботящееся о нем». Далее для простоты будет переводиться как «мать». Но следует учесть, что в этой функции могут выступать кормилица, сиделка, гувернантка и другие люди из окружения ребенка, которые полностью или частично заменяют мать), в отношения с которым он вступает для удовлетворения своих базовых потребностей, включая потребность в человеческом контакте и общении, чтобы не только найти защиту и питание, но расти и учиться.Каковы бы ни были источники разногласий, основным положением, разделяемым различными течениями в школе объектных отношений, было следующее: неверно, что ребенок в первую очередь руководствуется инстинктами, как изначально формулировала фрейдовская экономическая теория на манер «научной биологии ума» (Kohon, 1986). Скорее, он с рождения обладает базовой способностью общаться со своей матерью или с объектом, как они ее называли. Термин «объект» является техническим и первоначально использовался в психоанализе для обозначения другого человека, служившего объектом инстинктивных импульсов. Этот термин использовался теоретиками объектных отношений двумя разными путями:

1.Для обозначения мотиваций, которые ребенок приписывает другому, обычно матери, но в действительности они относятся к отдельным либидонозным импульсам, которые являются на тот момент активными внутри самого ребенка.2.Для обозначения человека в окружении ребенка (снова это обычно мать), с которым ребенок ищет связи.Очевидно, они могут пересекаться, и границы между внутренним и внешним восприятием объекта расплывчатые. Это становится особенно очевидным, если попытаться описать переживания пациента. Клейн сумела соединить эти два взгляда, предположив, что в бессознательных фантазиях ребенка, а также в инфантильных фантазиях взрослого содержатся динамические отношения между собой и другим (или объектом), который представлен внутри как мотивированный импульсами, фактически связанными с инстинктивными влечениями (оральными, анальными, уретальными и т. п.). Например, таким объектом для ребенка может быть материнская грудь (и тогда с технической точки зрения она должна быть названа «частичным объектом», т. е. частью материнского тела). Однако качество общения с реальными людьми определяет, будет ли у ребенка преобладать более позитивное или более негативное отношение со значимыми другими и их внутренними отражениями с прямыми последствиями для последующего эмоционального и интеллектуального развития.Клейн придерживалась взгляда, что ребенок ответственен за приписывание другим мотиваций, которые фактически принадлежат ему самому и выражают его инстинктивные импульсы. Центром горячих теоретических дебатов стал вопрос, надо ли рассматривать восприятие объекта как восприятие реального человека в реальной ситуации или объект является исключительно внутренней репрезентацией собственного инстинктивного репертуара ребенка.В те времена в Лондоне, когда шли эти дебаты по теории объектных отношений, доктор Майкл Фордхам и некоторые его коллеги - юнгианские аналитики основали Общество аналитической психологии и разработали систему обучения анализу для работы со взрослыми и, позже, для работы с детьми. Они с интересом читали материалы новейших психоаналитических исследований и начали собственные изыскания, пытавшиеся выработать адекватную теорию детского развития, соответствующую юнгианской традиции и в то же время способную включить подходящие новые психоаналитические открытия и техники, особенно те, которые относились к раннему детскому развитию и переносу/контрпереносу.

Клейн, Винникотт, Бион: Лондонская школа объектных отношений

Некоторые юнгианские клиницисты посчитали клейнианские разработки наиболее подходящими для психоаналитического исследования ранней психической жизни. Клейнианская кон¬цепция тела или основанных на инстинкте переживаний в качестве корня всех психологических явлений и процессов резонировала с находками Юнга, относящимися к глубинным психологическим структурам, укорененным в инстинктивных переживаниях и представленным психически через архетипические образы. В этом смысле теорию Юнга можно было соединить с редуктивным взглядом на психику, поскольку он исследовал, также как и Клейн, корни самых ранних фаз психической жизни, самые ранние психические репрезентации инстинктивного опыта. Юнг называл эти психические образы связанного с телом опыта архетипическими образами, тогда как Клейн называла их частичными объектами. Несмотря на различие терминологии, обе концепции относятся к ранним отношениям между самостью и внутренними репрезентациями различных функциональных способностей матери. Например, на языке Юнга это выражалось как переживание дуальных аспектов матери, тогда как на клей-нианском языке это описывалось как переживание «хорошей» и «плохой» груди. Так что считалось, что человек воспринимает мать/грудь (или аналитика) как любящую, питающую, доступную или как отравляющую, нападающую, отвергающую, либо пустую, безучастную и неживую. Таким образом, жизненную важность имеет качество восприятия человеком функционирования другого по отношению к себе.В то же время юнговская концепция относится к спонтанному проявлению архетипического воображения как функции самости и его развитию на протяжении всей жизни. Таким образом, оно способно привносить новые смыслы, которые могут творчески развивать человека, приобщая его к универсальным культурным сокровищам. В этом отношении его концепция богаче и сложнее, чем клейнианская концепция частичного объекта, которая, в сущности, относится к раннему миру параноидно-шизоидной позиции, предшествующему достижению постоянства объекта в депрессивной позиции.Юнг в своей работе со взрослыми психотиками и Клейн в своей работе с доэдиповым ребенком исследовали в основном ту область в психике, которая не выражается позже на эдиповой стадии детского развития, когда в психике ребенка могут одновременно удерживаться и хороший (защищающий, поддерживающий или питающий) и плохой (фрустрирующий, агрессивный или запрещающий) аспекты одного и того же человека. Чтобы показать постепенное достижение этой способности, юнгианская теория использует такие термины, как «интеграция и синтез противоположностей». Клейнианская теория изобрела термин «целый объект», чтобы выразить эту способность удерживать вместе в уме в одно и то же время позитивные и негативные переживания и осознавать амбивалентные чувства к матери. И для Юнга, и для Клейн это знание никогда не было окончательно достижимым, скорее индивидуум всегда колеблется между большей и меньшей способностью к такой интеграции.Какую бы терминологию вы не выбрали, Юнг и Клейн допускали существование глубинных внутренних психических структур, которые прямо связаны с самыми ранними биологическими и инстинктивными переживаниями ребенка, выраженными в терминах архетипических фигур (Юнг) или частей объекта (Клейн). Оба понимали, что переживания, возникшие из этих глубинных врожденных структур, опосредованы реальным опытом в реальном окружении через действия кормления и ухаживания со стороны находящейся рядом матери. Особая привлекательность Клейн для лондонских юнгианцев, которые хотели включить анализ инфантильного материала в свою практику, была связана с работой с детьми, проделанной ею, чтобы понять активность ранних психических, стадий в переживаниях взрослых пациентов.Основной вклад в психоанализ Клейн сделала разработкой игровой техники (19206, 1955), адаптацией и использованием традиционной психоаналитической техники к лечению маленьких детей. Поскольку в психоаналитической обстановке Лондона можно было более свободно развивать ее идеи, чем в Вене или Берлине, Клейн разработала метод анализа детей через наблюдение их игры, что позволило ей внести значительный вклад в психоаналитическое понимание ранних детских психических стадий. Свои выводы она делала из аналитической работы с детьми, в которой ребенок организовывал свои переживания и процессы, психические и физические, в терминах мотиваций, относящихся к телу или частям тела, находящимся или внутри него или в матери. Она называла их бессознательными фантазиями, где «ph» позволяло отличить их от фантазий, произносимых через «f» и относящихся к доступным для сознания психическим содержаниям, таким как грезы (Isaacs, 1948).Клейн считала, что цель этой ранней формы психической организации в том, чтобы защитить возникающую самость от опасности избыточно эмоциональных состояний, таких как гнев, ненависть, тревога и других форм психической дезинтеграции. Позже Клейн считала, что эти интенсивные негативные состояния могут быть направлены назад на себя, если мать будет неадекватна в своих реакциях. Клейн называла эти деструктивные импульсы, обращенные на самого себя, выражениями внутреннего инстинкта смерти. Защищаясь от разрушения из-за сильных эмоций ненависти, агрессии и зависти, существующих внутри себя, ребенок активирует то, что называется примитивными защитами (Klein, 1946). Ребенок недостаточно физически развит, чтобы самому проявлять сложные, интегральные и адаптивные действия на физическом уровне, и зависим в физическом выживании и защищенности от лругих людей. Психический аппарат ребенка также недостаточно развит, чтобы без помощи другого человека самому управлять психическими задачами, адекватными для самозащиты, такими как мышление, восприятие, эмоциональный отбор и анализ. Клейн понимала, что для того, чтобы организовать свои психические и физические впечатления, которые могут оказаться настолько мощными, что будут угрожать разрушить или дезинтегрировать его ощущение себя, младенец в типичном случае добивается установления в себе рудиментарное психической организации, особенно если рядом с ним неадекватная мать. Процессы, посредством которых может возникнуть эта организация, включают такие психические защиты, как расщепление, идеализация и идентификация.В сущности, именно из-за того, что раннее психическое развитие ребенка является рудиментарным и, следовательно, неустойчивым к тому влиянию изнутри или снаружи, которое может вызвать невыносимые состояния тревоги и дезинтеграции, вытекает необходимость найти способ организации своего восприятия (самого себя или матери или других элементов окружения) в терминах хороших и плохих аспектов. Юнгианцы привыкли размышлять о некоторых неинтегрированных психических состояниях как о расщепленных аспектах архетипа и использовать концепцию компенсации для обозначения естественной тенденции психики удерживать противоположности в их взаимодействии друг с другом. Открытия Клейн, сделанные на основе ее клинической работы с детьми, были приняты теми юнгианцами, которые хотели привнести понимание ранних психических состояний и процессов непосредственно в свою клиническую практику. Клейн показала, что в зависимости от различных обстоятельств хорошие и плохие переживания воспринимались ребенком как относящиеся к внешнему или внутреннему миру через процессы идентификации, включавшие проекцию и интроекцию. Следовательно, если ребенок видел источник хороших чувств внутри себя, то источник плохих чувств проецировался во вне и отождествлялся с матерью или с частями ее тела, такими как грудь. Однако плохие чувства могут быть снова помещены (реинтроецированы на клейнианском языке) внутрь себя через последующий процесс идентификации. Они могут переживаться как чувство преследования и привести к дальнейшему расщеплению хороших и плохих чувств, приводя даже к большей про-ективно-реинтроективной активности. Характер реакций окружающих на эти драматические состояния наряду с собственной способностью ребенка к саморегуляции определяли бы его тенденцию к нормальному и адаптивному или патологическому и болезненному развитию. В терминах Клейн это определяло бы больший или меньший контроль и степень овладения инстинктом смерти, инстинктом, который пытается разрушить хорошие части себя. В юнгианской модели это описывается с помощью терминов энантиодромии - неожиданного превращения состояния в противоположное при определенных обстоятельствах и тени, часто использующейся для обозначения негативных аспектов самости, от которых самость пытается отмежеваться и, следовательно, проецирует их на других.хороший

внешний/реальный внутренний/архетипический

плохой

Схема 1. Юнгианско-клейнианская модель расщепления архети-пических/реальных объектов

Клейн разработала представление о параноидно-шизоидной позиции для описания того, что происходит, если ребенок чувствует страх разрушения целостности своей самости как психосоматической системы. Соответствующая тревога, что самость будет затоплена негативными аффектами, приводит к агрессивным импульсам, направленным на источник плохих чувств, кому бы они ни принадлежали. Инстинкт смерти, та¬ким образом, переживается как агрессивные импульсы, направленные внутрь себя. Деструктивные, связанные с завистью, аспекты самости отщеплялись бы в таких случаях от заботливых, любящих образов себя, приводя к страху, что источник добра может быть разрушен. Защитой от подобных сильных негативных переживаний будет расщепление самости или расщепление образа матери на только хорошие или только плохие черты, как показано на схеме 1.Клейн разработала представление о следующей стадии, названной ею депрессивной позицией, на которой ребенок смог бы переживать чувства раскаяния и озабоченности последствиями агрессивных нападений на мать или ее внутреннюю репрезентацию. Это происходит, когда ребенок достигает понимания, что его любовь и ненависть были направлены на одного и тоге же человека. Переживание человека как целого вызывает чувство амбивалентности и стремление восстановить поврежденного другого, основанное на бессознательной вине.Акцент на аффектах, переживаемых в связи с важной функцией матери или объекта, привел к признанию Клейн в качестве главы британской школы объектных отношений. Точно также как юнговская теория рассматривала архетипические образы как врожденные фигуры, дающие в персонифицированной форме психическую репрезентацию аффективно нагруженных инстинктивных переживаний, Клейн видела в качестве источника аффектов внутренние репрезентации матери или частей ее тела, например груди. Опыт ребенка с реальным человеком рассматривался Клейн как вторичный по отношению к врожденным концепциям и переживаниям, которые есть у ребенка в отношении тех аспектов матери, с которыми ребенок инстинктивно взаимодействует в любой отдельный момент времени. Например, если доминируют оральные потребности, тогда фантазии ребенка были бы о груди и рте. Несмотря на понимание важности качества взаимодействия с матерью, акцент Клейн на инстинктивных осно¬ваниях взаимодействия с другими означал, что она вообще не входила в число теоретиков школы объектных отношений, так как приоритет ее работы был больше в динамике внутреннего мира ребенка, а не во внешних отношениях.Основной догмат юнговского теоретического подхода относился к важности качества внешнего опосредования ранних переживаний. Это также относилось к признанию важности качества взаимодействий на сессиях между аналитиком и пациентом. Юнг много писал о некоторых аспектах переноса и контрпереноса и в клиническом контексте (CW16) и в образном контексте, исследуя алхимическое воображение (CW14). Однако Юнг не исследовал инфантильное содержание отношений аналитика и пациента глубоко. Многие лондонские юнгианцы нашли клинический подход Винникотта к сложным и чувствительным отношениям ребенка и матери, пациента и аналитика, хорошо подходящим для своей аналитической практики. Мнение Винникотта, что самость развивается в отношениях с другим человеком, похоже, отражало юнгианскую точку зрения, что развитие самости и других архетипических потенциалов опосредовано взаимодействием с факторами окружения, включая важных воспитателей, а также аналитика. Как говорил Винникотт:«...нет такой штуки как ребенок», что означает, что если вы хотите описать ребенка, то вы всегда будете описывать ребенка и еще кого-то. Ребенок не существует в одиночестве, он часть отношений...(1964, с. 88)Эта знаменитая фраза показывала важность, которую он придавал тому, что происходит при встрече ребенка с другим человеком в пространстве, которое он называл «третьей областью», между переживанием собственной креативности и ощущением связанности. Под ней он подразумевал существование области опыта, которая не является ни внутренней, ни внешней. Скорее это «потенциальное пространство», например, между ребенком и матерью, в котором со временем создается общая значимая реальность.Винникотт особенно интересовался ролью игры и иллюзии в развитии самости и ее способностью к воображению и творчеству. Он считал, что именно через спонтанные проявления игры развивается ощущение себя в отношениях с другим. В типичной для него парадоксальной формулировке, Винникотт предложил взгляд, что истинная самость индивидуума, ощущение своей уникальности и реальности возникает посредством иллюзии, когда внутренний мир встречается и сцепляется с внешним миром и когда границы между ними размываются. Поэтому качество иллюзии ребенка, что он создал грудь, потому что грудь появилась перед ним в тот момент (или в юнгианских терминах, когда потенциальная способность переживать архетипический образ задействована одновременно с реальным переживанием реального объекта), зависит от соответствия окружающих условий, от способности «достаточно хорошей» матери отвечать на безграничные потребности своего ребенка. Если спонтанные проявления ребенка не встречают эмпатического отклика со стороны матери из-за того, что в этот момент у нее, например, депрессивное или тревожное состояние, тогда ребенок, возможно, будет переживать раскол в ощущении своей развивающейся самости. Если такие негативные переживания со временем накапливаются в большом количестве, то ребенок будет возводить защиты через излишнюю адаптацию к этому внешнему давлению. Таким образом, для общения с внешним миром создается ложная самость, посредством которой истинная самость защищается от аннигиляции или фрагментации.Винникотт разделял юнговский телеологический взгляд на человеческую природу. Его основная посылка была в том, что при «достаточно хорошем окружении» ребенок имел бы шанс развиваться, расти и быть творческим, несмотря на неизбежные неудачи и фрустрации в окружающих условиях. Этот взгляд признавал, что в значительной мере физическая и психологическая защита ребенка зависит от способности его матери нейтрализовать вредные внутренние и внешние стимулы. Эти способности во взрослом воспитателе основаны на процессах идентификации. Однако при адекватной способности к эмпатии, которая сама была бы продуктом достаточно хорошего окружения, взрослый воспитатель использовал бы подобные техники тонкого понимания таким образом, чтобы помочь ребенку вынести неизбежные фрустрации в развитии и открыть творческие решения для процессов взросления, с которыми тот сталкивается.По мере того как развивалась и углублялась клиническая практика в середине этих десятилетий в Лондоне, статус этих концепций в виде внутренних и внешних объектов становился все выше. Некоторые лондонские юнгианцы особенно интересовались вкладом Уилфрида Биона, который сконцентрировал свое основное внимание на темах, относящихся к основаниям мышления и образования смыслов и к интерсубъективности пациента и аналитика. Бион показал, как ранние формы коммуникации, основанные на проективной идентификации, могут быть поняты как нормальные формы эмпатических процессов между ребенком и воспитателем. Проективная идентификация была специальным термином клейнианцев для обозначения агрессивных попыток навязать часть себя другому, чтобы захватить и контролировать аспект его мышления и поведения, особенно в отношении себя. Внутри диады ребенок - мать Бион выделял важность способности матери контпейниро-вать часто взрывоопасные физические и эмоциональные состояния в ребенке через эмпатические реакции.Вклад Биона сделал возможным появление новых способов понимания некоторых аспектов переноса и контрпереноса в ситуации, когда аналитик обнаруживает себя реагирующим на пациента так, что это отражает спроецированное на него содержание внутреннего мира пациента. В поздних формулировках Бион рассматривал проективную идентификацию в динамических интропсихических терминах, где части себя рассматривались как ведущие себя автономным образом. Например, нежелательные аспекты себя могут быть спроецированы на внешние объекты, затем идентифицированы и реинтроецированы, как преследующие и приносящие вред агенты. Точно также как работа Юнга с психотиками привела его к формулировке понятия автономных комплексов, работа Биона (1957) с психотическими процессами в пациентах привела его к рассмотрению теории внутренних объектов как расщепленных аспектов самости, которые обретают самостоятельную жизнь. Через процесс контейнирования, когда воспитатель принимает и адаптирует психические содержания, спроецированные ребенком, эти элементы становятся доступными для дальнейшей трансформации. Подобные аспекты работы Биона привлекали юнгианцев, интересующихся психоаналитическими теориями развития мышления у ребенка, поскольку предлагали большее понимание процессов образования смыслов.

Эмоциональная связь в аналитическом сеттинге: перенос и контрперенос

Теоретическая разработка тонких до вербальных коммуникаций, наблюдаемых с самых ранних дней жизни ребенка, которые отражают изменения в его способности эмоционально взаимо-действовать со своим воспитателем, все больше понималась как применимая к самой аналитической технике и к клинической роли контрпереноса аналитика в ответ на примитивные довербальные коммуникации пациента. Эта область психоаналитических исследований была близка юнгианскому интересу к состояниям мистического соучастия и тонкого тела - вариантам участия аналитика в отношениях с пациентом. Из-за перемен в состояниях сочувствия или неприятия, близости или отделения, в отношениях с пациентом аналитик больше не был нейтральным зеркалом, чья техника «свободно плавающего внимания» использовалась для обоснования невовлеченности во внутренний мир пациента. Теперь важной частью техники считалось то, что аналитик достаточно доступен влиянию пациента (но, конечно, не настолько, чтобы пострадать от него). Важная клиническая информация, собранная благодаря доступности и пациента и аналитика коммуникациям между ними, была концептуализирована в различные формы переноса и контрпереноса.Обращаясь к открытиям в психоаналитической теории и клинической практике, эти лондонские юнгианцы интересовались пониманием развития, как оказалось, основанном на клиническом и теоретическом подтверждении юнговского дуального акцента на внутренних структурах, представленных архетипическими образами, и на центральной роли интенсивных текущих отношений между аналитиком и пациентом. В то же время они считали, что в психоаналитической теории, основанной на тщательном клиническом наблюдении и опыте, есть то, что, как они чувствовали, упускает юнгианский контекст, а именно понимание ранних детских состояний психики и их влияния на аналитические отношения.Винникотт убедительно писал о связи между пониманием ранних детских психических состояний и аналитической прак¬тикой с сильно нарушенными и регрессировавшими взрослы¬ми пациентами. Он считал, что:...взрослые пациенты, которые проходят интенсивную психотерапию на кушетке, или матери, занимающиеся своими малышами, могут дать аналитику большее понимание раннего детства, чем непосредственные наблюдения за детьми. В то же время клинические наблюдения нормальных и ненормальных отношений младенца и матери помогают аналитику выработать аналитическую теорию, так как то, что происходит в переносе (в фазе регрессии некоторых таких пациентов), является формой отношений матери имладенца.(Winnicott, 1965, р. 141)

Винникотт считал, что размывание границ объекта самости приводит к трансформациям в развитии самости в переходном пространстве между матерью и ребенком, а также между аналитиком и пациентом. Переживание младенцем переходного объекта как одновременно «созданного и найденного» подобно восприятию пациентом своевременной интерпретации, которая появилась как раз в тот момент, когда могла быть «понята» пациентом. Винникотт называл это зеркализирующей способностью аналитика, которая, как и у хорошего воспитателя в окружении ребенка, стимулирует рост ощущения самости в отношениях с объектом.Благодаря недавнему важному вкладу Даниела Штерна (1985) в теорию детского психического развития, аналитик мог бы быть более расположен к использованию в своем словаре термина «настройка» для обозначения взаимного соответствия. Исследования Тревартена (1984) из Шотландии и других современных ученых показали, что до развития речи, существуют «доречевые» обмены между матерью и ребенком, которые обладают ритмом и образуются из чего-то вроде «до-музыкального» диалога между ними, обеспечивающего врожденные межличностные коммуникации. Подобным образом находки многих других исследователей показали, насколько развито восприятие ребенка, позволяющее ему реагировать на стимуляцию от матери и взаимодействовать с ней проактивно (см. A. Alvarez, 1992, полезный обзор этого исследования и его отношения к психоаналитической теории).Большой корпус исследований относительно способности очень маленьких детей реагировать на стимулы от окружр:1ия задолго до развития речевой способности и активно вовлекаться в отношения со своей матерью эффективным способом, не требующим речи, показывает потенциальную степень доступности невербального материала, который может быть пережит пациентом в аналитической ситуации в состояниях регрессии. При текущем понимании глубины и широты этих способностей у новорожденного (см. Piontelli, 1987, его интригующие свидетельства способности плода обучаться и общаться внутри матки) существует причина считать, что значительная доля взаимодействий в консультационной комнате, относящихся к младенчеству и детству пациента, включает довербальные и невербальные переживания, в том числе не основанные на речи интерактивные обмены с матерью. Новая дисциплина детских наблюдений, появившаяся в этой области, подкрепляет эту точку зрения.

Наблюдения за младенцами

Эта традиция наблюдать за детьми выросла в Лондоне с конца 1940-х годов в Тевистокской клинике и в Институте психоанализа (с 1960) (Bick, 1964). Проводились регулярные тщательные наблюдения взаимодействия ребенка и его матери с момента рождения до более чем двухлетнего возраста. Одночасовые наблюдения происходили ежедневно в доме ребенка в присутствии матери, а часто и отца, братьев, сестер и других воспитателей. Наблюдения сопровождались еженедельным семинаром в маленькой группе, где они обсуждались. Эта форма организации семинара позволяла тесно отслеживать и обсуж¬дать в каждой группе ряд детей. Доктор Майкл Фордхам, будучи уже весьма опытным в аналитической работе, присоеди¬нился к такой группе, ведомой Гианной Генри из Тевистокской клиники в начале 1970-х (Fordham, 1994). В последствии дальнейшие группы были организованы Обществом Аналитической психологии и недавно секцией юнгианского аналитического обучения при Британской ассоциации психотерапевтов. Эти детальные наблюдения и обсуждения повлияли на работу Фордхама над теорией развития самости.Развилась культура внимательного научного наблюдения, нацеленного на разрешение противоречий в теории довербальных психических состояний. Важный навык наблюдать ребенка, будучи неактивным и не вмешивающимся, развивал внутри наблюдателя повышенную чувствительность к информации, содержащейся в довербальных коммуникациях. Считалось, что позже это прямо принесет пользу способности аналитика быть чувствительным к контрпереносу, который был признан существенным инструментом взаимодействия аналитика и пациента.

Модель Фордхама

Теория Фордхама развилась со временем и совместила несколько различных элементов, происходящих из клинического опыта и исследовательских наблюдений. Соответствие модели Фордхама работам Клейн, Винникотта, Биона и других, занимающихся ранними объектными отношениями и патологией самости, а также знаниям, собранным из растущего числа наблюдений за младенцами и сопровождающих их семинаров, позволило придать юнгианской психологической традиции компетентность в детском развитии. Это включало пони¬мание важности тонких коммуникаций между пациентом и аналитиком, которые вносят вклад в широкое использование контрпереноса для понимания ранних психических состояний, и пристальное исследование изменяющихся модальностей переноса и контрпереноса в лечении переноса даже на одной сессии и, конечно, за долгий период интенсивной аналитической терапии. К этим элементам Фордхам добавил свои собственные замечательные нововведения в клиническом и теоретическом понимании, образовавшие основание того, что теперь часто называется «лондонской школой развития» в аналитической психологии (Samuels, 1985). Хотя Фордхам не отделял своей теории развития от других аспектов юнгианской традиции, особенно от теории архетипов, нет сомнения, что он ввел новую линию в юнгианской теории, основанную на интенсивной клинической работе с очень маленькими детьми и на наблюдениях за младенцами под влиянием акцента теории объект¬ных отношений на важности самых ранних взаимодействий с матерью.Теория Фордхама развивалась благодаря десятилетиям психиатрической и аналитической работы со взрослыми и детьми, а после 1970-х годов - благодаря новому пониманию, полученному из наблюдений за детьми. Он продемонстрировал теоретическую жизнеспособность интегрирования юнговского интереса к происхождению и развитию самости, включая ее многие архетипические конфигурации, со своими собственными тщательными наблюдениями за психическим развитием. Его достижением было: дать юнгианцам детство, способ размышлять о нем и анализировать его - не как один из аспектов архетипических отношений, но как основу для анализа переноса в архетипических формах...Он показал, как психика колеблется между зрелыми и незрелыми состояниями и как они продолжаются в большей или меньшей степени всю жизнь индивидуума.(Astor, 1995)В результате своей клинической работы Фордхам продемонстрировал, что описанная у Юнга концепция самости должна подвергнуться ревизии, что ее нужно связать с детским развитием, и выдвинул представление о первичной самости или изначальном интеграте. Этот первичный интеграт включает изначальное психосоматическое единство ребенка, его уникальную идентичность. Через серию контактов с окружающей средой, инициированную или изнутри или снаружи, называемую деинтеграцией, индивидуум постепенно развивает историю переживаний, которые при успешной реинтеграции заключают в себе его уникальную самость. Это был феноменологический взгляд на самость как на активного инициатора и получателя переживаний, которые связывают и биологический и психологический опыт. Процесс индивидуации происходит в динамической адаптации, которую самость произ¬водит в отношении своих собственных активностей и внутри себя и в окружающей среде.Модель Фордхама описывает, как самость деинтегрирует или спонтанно разделяется на части. Каждая часть активирует или активирована контактом с окружающей средой и последовательно реинтегрирует полученный опыт через сон, рефлексию или другие формы психического усвоения, чтобы развиваться и расти. Говоря более конкретно, части самости ребенка заряжаются изнутри, чтобы встретить внешнюю ситуацию, возможно, потому что он голоден (он плачет) или из-за того, что в поле его зрения попала мать (мать улыбается и говорит с ребенком). Этот тип обмена, который в ранний пери¬од очень часто происходит между младенцем и матерью или другим важным человеком, окрашен разными по качеству переживаниями - например, может быть хорошее кормление с расположенной и внимательной матерью, или эмоционально травмирующее общение, или ситуация, когда мать эмоционально отсутствует. Это качество переживания реинтегрируется в самость с вытекающей модификацией в структуре и репертуаре самости, таким образом приводя к развитию эго, так как эго является самым важным деинтегратом самости. Модель Фордхама понимает детское развитие как имеющее физические, ментальные и эмоциональные компоненты, где самость активно вовлечена в свое собственное формирование и реализацию своих потенциалов, адаптируя себя к тому, что окружающая среда и особенно мать предлагают в границах разнообразия, качества и содержания опыта.Достижение Фордхама в том, что он интегрировал осевую юнговскую концепцию самости и проспективной природы и функции психики со взглядом на психосоматическое развитие ребенка, продемонстрировав в то же время, какое прямое отношение она имеет к пониманию того, что происходит в консультационной комнате между пациентом и аналитиком и внутри каждого из них. Подход Фордхама обогащен психоаналитическими идеями относительно влияния ранних детских психических состояний на опыт взрослого пациента с аналитиком в процессе всегда меняющейся и развивающейся ситуации переноса и контрпереноса. Астор (1995) отметила, что понимание Фордхама связано с точкой зрения Юнга, что:...нестабильность психики приводит к горячей внутренней борьбе против в сущности негативных сил безумия, цинизма и всех их форм и производных. Через эту борьбу красота непрерывности самости, то что Юнг называл «проспективной» природой психики с ее способностью исцелять саму себя, может вынести вперед заинтересованного исследователя, который не допустит разрастания этой борьбы. Наследие Фордхама показывает нам через его личный пример и работы, что самость в ее объединяющих аспектах может трансцендировать противоположные силы, в то же время ввязавшись в борьбу, она может быть «избыточно разрушительна» и в деструктивном и в креативном смысле. (Astor, 1995)Юнг не интересовался различными модальностями инфантильного переноса, но он исследовал свидетельства ранних состояний психики в своей работе со взрослыми психотиками. Фордхам показал, как в переносе энергия, ранее направленная на симптом, может быть сфокусирована или перенесена на личность аналитика (Fordham, 1957). Фордхам свел вместе акцент Юнга на «актуальной ситуации пациента» (здесь-и-теперь ситуации) и клиническое понимание переноса раннего детского материала на аналитические отношения, исследуя значение составляющих элементов текущего невротического конфликта па¬циента.Если, однако, актуальную ситуацию определять как целиком состоящую из текущих причин и вызванных ими конфликтов, то в картину нужно внести генетические (исторические) причины в той мере, в которой они все еще активны в настоящем и вносят вклад в представленные здесь конфликты.(Fordham, 1957, р.82, cited in Astor, 1995)Анализ переноса является редуктивным в смысле отнесения психологических конфликтов, найденных в здесь-и-теперь отношениях между пациентом и аналитиком, назад к их детским причинам. Задача состоит в упрощении сложных структур до их базовых оснований. Через тест словесных ассоциаций Юнг продемонстрировал, что комплексы, которые связывают личные и архетипические корни психических репрезентаций, были «аффективно нагружены», т. е. они были средствами для многих типов эмоциональных переживаний, существующих в психологической жизни индивида. Юнг гораздо больше интересовался проспективной активностью психики, выявляемой амплификацией и активным воображением, а не обнаружением корней негативной психической активности, включая ту, что обнаруживалась в переносе материала личной истории индивидуума. Однако Фордхам со своим большим опытом клинической работы с детьми понимал, что дети могут как принимать проекции от родителей, так и проецировать на них свои собственные аффекты, и он понимал, что аналогичные процессы могут происходить между пациентом и аналитиком. Таким образом, Фордхам и те в Лондоне, кто находился под влиянием его работ, начали придавать все большую важность анализу переноса с использованием кушетки. Это позволило лучше понять содержание сложных психических структур и их исторических (генетических) корней в психике пациента.В то же время Фордхам придавал большое значение юнговскому взгляду на важность доступности аналитика внутреннему миру пациента через состояния взаимной бессознательности (Jung, CW16, para. 364). Он, следовательно, все больше позволял, чтобы на его мышление влияли отношения с пациентом. Этот опыт можно рассматривать как частичную идентификацию, когда аналитик деинтегрирует в отношениях с пациентом, чтобы лучше понять внутренний мир пациента. Фордхам называл этот процесс повышенной доступности части аналитика для проективных и идентификационных процессов в бессознательном пациента синтонным переносом /контрпереносом (1957). Он включает:простое слушание и наблюдение за пациентом, чтобы услышать и увидеть, что в действиях пациента исходит от самости, и затем реагирование. По-видимому, это включало бы деинтеграцию; как если бы в пациента вкладываются части аналитика, так что он спонтанно реагирует на пациента так, как последнему нужно; тем не менее, эти части являются проявлениями самости.(Fordham, 1957, р. 7, cited in Astor, 1995)Естественно, эта способность аналитика только тогда была бы эффективной и полезной, когда «выдерживалась бы аффективная стабильность аналитика» (там же). Позже он зынужден был признать: то, что он называл синтонным контрпереносом, было фактически частями пациента, с которыми он проективно идентифицировался. Как таковые, они относятся к взаимодействию аналитика и пациента и, следовательно, качественно отличны от контрпереносного феномена, как он обычно рассматривается.Признание Юнгом необходимости, чтобы на аналитика влиял пациент, и реципрокной* (обоюдный, взаимный) природы лечебных отношений, хорошо документировано (например, CW16 para. 163 и CW16 para. 285). Опасность возникает, если личная жизнь аналити¬ка становится доступна пациенту настолько, что это мешает свободе пациента исследовать свой внутренний мир в безопасности и чревато покушением на его права со стороны аналитика. Субъективная открытость аналитика бессознательным коммуникациям пациента не подразумевает равенство в аналитических отношениях. Аналитическая позиция выдвинута для защиты пациента от чрезмерного самораскрытия аналитика, оставляя фантазии пациента об аналитике доступными для понимания и использования в качестве потенциального материала для внутренней трансформации пациента.

Выводы

Эта глава рассматривала теоретическую и клиническую ситуацию в аналитической психологии в Англии, давшую начало так называемой «Лондонской школе развития». Была необходимость в обзоре, который включил бы вклад многих психоаналитиков и аналитических психологов в Англии и в других местах, которые выдвинули теорию развития детских психических состояний и идею центральной роли переноса и контрпереноса в аналитической практике.В Лондоне после второй мировой войны развернулись сильные психоаналитические исследования, основанные на анализе взрослых пациентов и детей, а также на традиции тщательных наблюдений за младенцами, проводимых в течение нескольких лет, и дискуссий относительно развития ранних детских психических состояний и применимости этих выводов к аналитическим отношениям. Важное значение имело открытие решающей роли внутренней чувствительности аналитика к информации, содержащейся в тонких, но часто мощных до-вербальных коммуникациях пациента.В то же время по мере углубления психоаналитического понимания этих областей, некоторые аналитические психологи в Лондоне, и особенно Майкл Фордхам, стали все больше осознавать необходимость интеграции столь ценимого Юнгом в работе с бессознательным проспективного подхода с потребностью заземлить эту работу через понимание тех примитивных аффектов и форм мышления, посредством которых ребенок делает переживания понятными для себя. Существовало признание потребности защитить аналитическое пространство, удерживая четкую и безопасную рамку, внутри которой могли бы быть проведены исследования психических содержаний, что давало бы уверенность, что при подходящих обстоятельствах пациент может безопасно регрессировать на ту глубину, на которую он способен или которая необходима ему для достижения роста и трансформации.Многие лондонские юнгианцы нашли модель Фордхама полезной в демонстрации того, как через процесс деинтеграции и реинтеграции со временем в психике создается глубина и идентичность. В равной мере эта модель показывает, как могут происходить задержки в этом процессе, когда или внутренние или внешние препятствия мешают этому процессу, приводя к патологическим или болезненным состояниям психики.Так получилось, что великие традиции Фрейда и Юнга развиваются независимо, разделенные историей, философскими посылками и профессиональной политикой. В целом это движение объединяло аналитическую традицию, сводя вместе психоанализ и аналитическую психологию, несмотря на все реальные существующие трудности. Оно давало более широкую и потенциально более творческую арену, на которой могли рождаться плодотворные формулировки в широкой области глубинной психологии вообще и по поводу содержания процессов самости в особенности.

Кристофер Перри.

Перенос и конрперенос.

На первый взгляд, работы Юнга полны разрозненных комментариев и утверждений, виноватых в том, что у юнгианского анализа сложилась репутация психодинамической терапии", не занимающейся работой с переносом. Например:

Лично я бываю очень рад тем случаям, когда перенос очень мал или вообще практически незаметен.

(CW 4, стр.190)

Взятые вне контекста, подобные фразы могут поставить под сомнение пятидесятилетний труд Юнга по развитию принципов работы с переносом. Уже в 1913 году Юнг писал, имея в виду перенос:

Благодаря личной интуиции Фрейд сумел понять, в чем кроется терапевтический эффект психоанализа.

(CW 4, стр. 190)

К концу жизни он становится непреклонным:

Главная проблема медицинской психотерапии - это перенос. В этом вопросе Фрейд и я пришли к полному согласию.

(Jung 1963, стр.203)

Но в чем Фрейд и Юнг были совершенно не согласны друг с другом, это во взглядах на контрперенос. Фрейд рассматривал контрперенос как нежелательную помеху для аналитика в его коммуникации с пациентом. Эта помеха начинает действовать тогда, когда пациент активирует подсознательные конфликты, живущие в аналитике, что заставляет аналитика защищаться от пациента, и, в некотором смысле, противодействовать ему. Фрейд настаивал на том, что аналитик должен распознавать и преодолевать проявления контрпереноса. Это решение заставило Фрейда извиниться перед его пациентом Ференци за неспособность противостоять вторжению контрпереноса (Freud, 1910).

Юнг, конечно же, осознавал все опасности, которые несет контрперенос, и называл его "инфекцией подсознания" и "болезнью, заразившей врача" (CW 16, para. 365). Именно это понимание подтолкнуло его проявить инициативу по введению правила обязательного прохождения курса психоанализа будущими аналитиками. Уделяя постоянное внимание возможным разрушительным эффектам контрпереноса, Юнг, тем не менее, постепенно понимал то, что контрперенос - это "крайне важный информативный орган" аналитика. В 1929 году он писал:

Вы не можете оказывать никакого влияния, если на вас самих невозможно влиять... Пациент подсознательно влияет [на аналитика]... Один из самых известных симптомов этого типа - это контрперенос, вызываемый воздействием переноса.

(CW 16, p.176)

Это проясняет точку зрения Юнга, согласно которой аналитическим взаимоотношениям соответствует взаимная вовлеченность обеих сторон в диалектический процесс. И пациент, и аналитик являются партнерами в глубоком динамическом обмене, куда аналитик привносит всю свою личность, знания и опыт. В пустом пространстве, которое изначально существует между пациентом и аналитиком, возникают явления переноса и контрпереноса. И тем самым создается неразрешимо запутанное поле взаимодействий, которые захватывают двух людей, две души, поле взаимодействий, которое становится главным объектом терапевтического вмешательства.

В этой главе я прослежу развитие взглядов Юнга на перенос и контрперенос, уделяя особое внимание разработке им алхимической метафоры. Я также опишу различные воззрения на контрперенос, возникшие в пост-юнгианской среде.

Перенос.Мысли Юнга по поводу переноса можно разделить на пять основных утверждений, открытых для исследования и обсуждения:

Перенос есть естественное жизненное явление;Необходимо отличать перенос от "реальных" взаимоотношений между клиентом и аналитиком;Перенос как форма проекции;Перенос имеет как архетипический, так и личностный (инфантильный) аспекты;Перенос служит средством обретения индивидуальности за пределами терапевтической обстановки.Перенос как жизненное явление.В конце дня можно оставить немного времени для того, чтобы поразмышлять о различных встречах/столкновениях, которые случились за прошедшие несколько часов. Я предлагаю использовать термин "встреча/столкновение", так как хочу показать, что существует пространство между этими понятиями, в котором мы не можем быть уверены, с каким именно из них мы имеем дело (если вообще с одним из них). Связь взращивает сомнение; "dubium" ("сомнение" по латыни) означает "с двумя умами". "Другой" - это "тот, другой" (просто другой) или "совсем другой". Мы сталкиваемся с парадоксом. Первый "другой" порождает интенсивные чувства: любовь, тоску, ожидания, страх, подчинение и так далее. Второй будит в партнере способности к воображению, зачарованности, влечению или отталкиванию. Один несет возбуждение и страх, мыслимые лишь на самом пределе воображения, а другой окунает вас в аккуратно ограниченный контейнер с водой (наподобие ванны) - последствия такого погружения можно высушить за пару минут и продолжить повседневные занятия.

Вспомните, если сможете, как вы влюбились в первый раз. Как и со всей остальной частью человечества, с вами, возможно, случилась довольно специфическая вещь, похожая на ту, что случилась у Юнга с его женой, с "анимой", с Тони Вульф и, возможно, с другими. Я могу так описать это в общих чертах: свободноплавающее внимание подсознательно сканирует объекты окружающей среды в поисках недостающей части себя и/или "другого"; с подсознательной точностью выбор падает на человека, чьи внешние признаки соответствуют внутреннему/внешнему образу "того, другого"; возникает непреодолимое, часто взаимное притяжение и внезапное ощущение соответствия; затем первая разлука, которая приносит глубокое чувство потери - не только "другого", но и себя или части себя; затем, с течением времени, связь восстанавливается, и это мало-помалу ведет к разочарованию и развенчанию иллюзий. И снова вы оказываетесь в самом начале - в том промежутке между "другим" и "совсем другим", в котором может произойти творческое столкновение. Расставание с прошлым и новые возможности всегда идут вместе. Другими словами, перенос-контрперенос требуют, по крайней мере, отражения.

Вы, наверное, обратили внимание на то, что я вытащил перенос из кабинета психоаналитика. Я сделал это потому, что не могу не согласиться с Юнгом:

на самом деле, это очень естественное явление, которое может произойти с [врачом] точно так же, как может случиться с учителем, священником, фельдшером или - не в последнюю очередь! - мужем.

(CW 16, p.172)

Перенос и "реальные" взаимоотношения.Когда аналитик и пациент впервые встречаются для того, чтобы взаимно оценить друг друга, очень вероятно, что какая-то часть их коммуникации управляется переносом. Но на протяжении большей части сессии они общаются друг с другом как взрослый со взрослым. Пациент изучает личность и профессионализм аналитика, он ищет ключи к характеру аналитика в расположении комнаты и особенно в ее обстановке, вещах и книгах. Манера аналитика проводить интервью говорит о его профессионализме, намерениях, чувствительности и эмпатии.

Задача аналитика - не только войти в глубокий контакт с болью пациента, но и найти сильные стороны и возможности личности пациента, которые могли бы помочь выдержать практические и эмоциональные требования, предъявляемые анализом. К числу сильных сторон и возможностей личности пациента нужно отнести его желание продолжать анализ, несмотря на то, что дальнейшее продвижение вперед приносит боль, и чувства ненависти, гнева и разочарования заполняют аналитическое пространство. Как говорил Юнг:

"Ars requirit totum hominem" ("Искусство требует всего человека") - читаем мы в старинном трактате. Это в высшей мере верно для психоаналитической работы.

(CW 16, p.199)

Сказанное выше относится как к пациенту, так и к аналитику. Этот аспект их отношений стал известен как "терапевтический альянс", союз, заключаемый между сознательными, взрослыми частями обеих сторон главным образом в интересах развивающегося поля сознания пациента и усиления его сознательного выбора по мере продвижения анализа.

Перенос как форма проекции.Хотя первоначально психоаналитики считали перенос родом замещения (Greenson, 1965, p.152), Юнг рассматривал его как

специфическую форму более общего процесса проекции... общий психологический механизм, который переносит какое-либо субъективное содержание внутрь объекта... это ни в коем случае не сознательный акт... он имеет эмоциональную, импульсивную природу... формирует связь, некий сорт динамических взаимоотношений между субъектом и объектом.

(CW 18, pp.136-138)

Форма переноса, возникающего во время анализа, специфична, потому что регулярность и постоянство аналитических отношений и обстановки провоцируют и усиливают и процесс, и его содержание. Интересной чертой определения Юнга является фраза "внутрь объекта". Проекция куда-либо представляется в его работах подобной тому, как кинопроектор отбрасывает изображение на белый экран. Это определение, по-видимому, приближается, хотя и не выражает точно, понятие проективной идентификации, разработанное Кляйн. Эта идея поддерживается словами Юнга, сказанными немного раньше во время той же лекции в тэвистокской клинике:

Говоря о переносе... Под этим обычно подразумевают затрудняющее лечение навешивание проекций, застревание во взаимоотношениях... переходящее из одной формы в другую.

(СW 18, p.136)

Понятие переноса подразумевает, что любой аспект личности пациента может быть спроецирован на аналитика. Чувства, идеи, импульсы, потребности, фантазии и образы могут составлять содержание этого непроизвольного акта. В начале анализа большая часть содержания переноса обычно имеет инфантильное происхождение. Но по мере того, как растут и углубляются аналитические отношения, пациент все меньше озабочен собой и все больше его внимание поглощено Самостью (Self). Это происходит в результате проработки личного переноса и удаления проекций, аффектов, импульсов и другого психического содержимого, затрудняющего жизнь пациента

У переноса есть архетипическое измерение.Юнг замечает, что после того, как содержание личного бессознательного передано другому,

личностные взаимоотношения, как мне кажется, начинают затухать; на сцену выходят внеличностные естественные процессы.

(CW 9.i, p.294)

Например, мужчина, который в жизни встречал много издевок и неприятия со стороны окружающих, занял более активную позицию в анализе только после того, как в течение долгого времени подвергал всевозможным "проверкам" своего аналитика-женщину и убедился в ее стойком желании помочь. В сильном негативном переносе преобладали интенсивные чувства страха, стыда, гнева и враждебности. Аналитик терпеливо и настойчиво работала над тем, чтобы понять и интерпретировать негативные реакции своего пациента. Она добилась положительного результата - пациент начал испытывать чувства привязанности, нежности и любви. Затем он дистанцировался от этих чувств, сексуализировав их, что потребовало дальнейшего редуктивного анализа отношений пациента с матерью. Только позже этого в анализе могли бы быть использованы синтетические телеологические подходы. На следующем этапе проекция контрсексуального образа, анимы, может быть заново интроецирована, что дает пациенту возможность на более глубоком уровне соединиться с потребностью во взаимоотношениях со своим "Я", которое является внутренним источником чувства безопасности и любви.

Обсуждая архетипический перенос, Юнг писал:

Нет необходимости доказывать, что нужно отвести проекции этих внеличностных образов. Но вы должны удалить только сам акт проекции, при этом вы не должны, да и не можете, затронуть ее содержимое... Тот факт, что это содержимое является внеличностным, - только причина для того, чтобы осуществить его проекцию. По-видимому, оно не принадлежит какому-либо субъективному разуму, оно должно находиться где-то вне "я", и, за отсутствием подходящей формы, сосудом для него становится человеческий объект.

(CW 18, p.161)

С точки зрения метода становится понятным, что в идеале аналитик должен использовать объективную и субъективную, редуктивную и синтетическую интерпретации. Все они служат средствами индивидуации. Объективная/редуктивная интерпретации составляют сущность второй и третьей стадий терапии по Юнгу - разъяснения и просвещения, субъективная/синтетическая интервенции составляют действующее начало четвертой стадии, стадии трансформации. Они не исключают одна другую, а скорее составляют запутанную спираль, в которой инфантильное и архетипическое встречаются снова и снова, как во время, так и после окончания анализа.

Перенос как средство индивидуации.Как замечает Фордхам (Fordham, 1978), возникновение архетипических проекций может создавать "водораздел" в анализе. Одни аналитики, начитанные в мифологии и другом амплификационном материале, могут взять на себя "углубление образования" пациента и работать под влиянием иллюзии, что от личностного переноса они избавились. Другие могут просто взять на себя роль свидетеля протекания "внеличностного естественного процесса". Третьи, опасаясь, что их занесет в возвышенные духовные миры из-за разрыва связи с инстинктивным, слишком крепко держатся за инфантильный перенос. Но есть и "срединный путь", точка зрения на перенос как на мостик к реальности (Jung CW 4, pp.190-191), по которому пациент попадает туда, где он воспринимает аналитика таким, каков он есть, и где пациент делает открытие, что

его собственная уникальная личность имеет цену, его принимают таким, каков он есть, и в его силах приспособиться к тем требованиям, которые предъявляет жизнь.

(CW 16, p.137)

Перенос в понимании Юнга.В 1913 году Юнг уже различал инфантильный, личностный перенос и процесс, при котором образы родителей проецируются на фигуру аналитика. Он оценивал этот процесс положительно, видя в нем возможность для пациента отделиться от его родной семьи, несмотря на то, что выбранный путь может казаться аналитику (или другим людям) ошибочным. Он вскоре осознал, что личность аналитика и его зрелость играют огромную роль, и, понимая это, стал выступать в защиту учебного анализа (CW 16, p.137).

Примерно в это же время Юнг переписывался с доктором Лоем. В этих письмах подчеркивается важность сексуализированного переноса, который работает как средство достижения более глубокой эмпатии, что, в свою очередь, полезно для "индивидуации". Юнг в этот период видел семена прогресса и в негативном, и в позитивном переносе.

Затем последовал перерыв в восемь лет, в течение которых мысль Юнга работала над разработкой других важных направлений. В работе "Терапевтическая ценность отреагирования" (CW 16) Юнг высказал предположение, что интенсивность переноса обратно пропорциональна степени взаимопонимания между аналитиком и пациентом. Юнг осудил преимущественное использование редуктивного анализа и предложил использовать телеологическую точку зрения. Перенос целесообразен, цель состоит в устранении проекций у обеих сторон, преимущественно у пациента. Кроме того, огромное внимание уделяется личности аналитика.

В работе 1926 года "Два эссе по аналитической психологии" (CW 7) Юнг исследует вопрос о том, куда девается психическая энергия, высвобождаемая из личностного переноса. Он предположил, что она появляется вновь в виде

точки отсчета трансперсонального... Я не могу назвать это иначе, чем направляющей функцией, которая шаг за шагом собирает в себя все предшествующие личностные переоценки.

(CW 7, p.131)

Это утверждение ясно показывает, что Юнг смотрел на перенос как на явление динамическое, с собственной "встроенной" тенденцией к индивидуации.

Юнг нашел удачную визуальную амплификацию для переноса, индивидуации и процесса диалектического взаимодействия между бессознательным аналитика и бессознательным пациента в алхимическом тексте Rosarium Philosophorum. Комментарий к тексту и десяти гравюрам, данный Юнгом, чрезвычайно трудный и сложный, в нем использованы сведения из алхимии, мифологии, антропологии и других наук. Я попытаюсь представить его в сжатом виде. Перед этим я кратко проанализирую диаграмму Юнга, которая здесь несколько видоизменена в целях упрощения. Диаграмма изображает то, что Юнг называет "перекрещивающиеся отношения переноса... брачный quaternio (квадрат)" (CW 16, p.222).

Рис.2. Аналитический или "брачный" квадрат.

Линия 1 относится к сознательным, реальным взаимоотношениям пациента и аналитика и символизирует терапевтический альянс. Линия 2 - символизирует отношения на бессознательном уровне, для которых характерны проективная и интроективная идентификации. Линия 3 представляет канал внутренней коммуникации, служащий для отношений аналитика со своим бессознательным. Этот канал должен быть в меньшей степени блокирован, чем соответствующий канал пациента, представленный линией 4, благодаря опыту работы аналитика и учебному анализу, который он прошел. Линия 5 обозначает потребность пациента в "эго" аналитика, канал для проекций пациента и, кроме того, сознательную попытку аналитика проникнуть в бессознательное пациента. Линия 6 - проекция аналитика на пациента и доступ сознания пациента к бессознательному аналитика.

В гравюрах к Rosarium Philosophorum Юнг увидел иллюстрацию любовной истории, инцестуозных взаимоотношений между королем и королевой, братом и сестрой, сознанием и бессознательным, мужским и женским. В понимании Юнга гравюры показывают развитие процесса индивидуации, происходящего внутри отношений переноса и помимо них. Возможно, Юнг не случайно выбрал именно Rosarium Philosophorum для освещения своего тезиса, так как это одна из немногих алхимических книг, в которых процесс представлен в проекции на человеческие отношения, а не исключительно на химические субстанции.

Важное место на гравюрах занимает изображение vas mirabile, "волшебной [то есть алхимической] реторты", в которой происходят процессы взаимной трансформации.

Vas bene clausum (то есть хорошо запечатанный сосуд) - это мера предосторожности, очень часто упоминаемая в алхимических трудах. Это эквивалент магического круга. В обоих случаях идея состоит в том, чтобы защитить то, что внутри, от вторжения и вмешательства извне, а также предотвратить его утечку.

(CW 12, p.167)

Vas представляется ванной, содержащей воду бессознательного, сосудом, в котором prima materia ("первоматерия", в смысле "истинная сущность") аналитика и пациента, мужского и женского, сознательного и бессознательного проходят трансформацию, чтобы достичь цели индивидуации - lapis philosophorum ("философского камня"), то есть самореализации, или индивидуации. Сосуд - это терапевтическая обстановка и аналитические интервенции, рассчитанные так, чтобы сохранять энергию тревожности на уровне, оптимальном для самопознания пациента и профессионального и человеческого развития аналитика.

Здесь заинтересованного читателя можно отослать к "Психологии переноса" (CW 16)1 [1], в которой есть репродукции этих гравюр. Над их загадочной природой можно размышлять в течение многих лет, отчасти потому, что, глядя на них, мы попадаем в мир символического инцеста, который часто воспринимаем так, как будто он существует на самом деле. Но сама движущая сила трансформации лежит в способности и потребности обеих сторон аналитического взаимодействия прожить и начать относиться символически к сексуальности эротического (Эроса) и к бескорыстному состраданию ("агапэ" у древних греков).

На рисунке 1, который называется "Фонтан Меркурия", мы видим источник, питаемый сверху и снизу; сознательный и бессознательный аспекты взаимоотношений между пациентом и аналитиком, которые, в терминах анализа, относительно внеличностны. Каждый может думать о другом как о существе девственном, опасном и дарующем жизнь. Все три утверждения содержат некую часть правды. Оба - и пациент, и аналитик - отправились в неизведанную страну, и у обоих есть свои сопротивления. Обе стороны могут быть трансформированы Меркурием, этим фокусником, который ждет нас на пороге (перемен); но есть предостережение, которое должны знать все аналитики:

No fountain and no water has my likeI make both rich and poor men whole or sickFor deadly can I be and poisonous.

Ни тот источник, ни иной мое обличьеВместить не в силах. Нищ или богат,Тебя здоровьем наделю или мученьем.Я страшен быть могу и ядовит.

Фонтан, источник, может быть, таким образом, символом психической жизни, но Юнг, кроме этого, соотносит его с foetus spagyricus ("алхимическим зародышем"), или, в терминах биологии развития, с зародышевым неонатальном состоянием, из которого может развиться новый инсайт. На первой гравюре мы видим также мужское и женское начала, изображенные в виде Солнца и Луны - лейтмотив, проходящий через всю серию. Это часто рождает замешательство при толковании, особенно в тех случаях, когда аналитик и пациент - люди одного пола. Здесь мы не можем принять идеи Юнга слишком буквально. Скорее, нам остается разобраться в сложностях, возникающие при смешивании различных биологических и психологических контрсексуальных элементов, а также разных отношений и функциональных типов. Как и ему нам предстоит столкнуться с величайшей запутанностью в этих вопросах. Гетеро/гомосексуальные чувства должны вовсю цвести, т.е. проявляться символически и в таком виде проживаться.

На рисунке 2 мы видим протагониста и антагониста рассказа, короля и королеву, которые теперь более ясно ассоциированы с Солнцем и Луной, братом и сестрой. Они соприкасаются, но левыми руками. Прикосновение левыми руками часто символизирует контакт своими бессознательными частями и, следовательно, начало проективной/интроективной идентификации, подразумеваемой линией 2 на нашей схеме. Я напоминаю об опасности отсутствия границ, о существовании точки, из которой взаимоотношения могут сдвинуться в сторону заумной духовности или разыгрывания инцеста. От этой двойной опасности охраняет фигура голубя, существа, прилетевшего к Ною с вестью о том, что потоп (наплыв вод бессознательного) уже кончился. Здесь констеллирован mundus imaginalis ("мир образов"), в котором это напряжение между реальным и символическим инцестом сдерживается, прорабатывается и трансформируется (Samuels, 1989). Аналитик и пациент "влюбляются" друг в друга, но их отношения не симметричны. У аналитика появляется образ внутреннего ребенка в пациенте, нуждающегося в исцелении. Пациент поставлен в более сложное положение, поскольку он начинает понимать слабости аналитика. И именно это, при настойчивости со стороны пациента, помогает аналитику увидеть и обдумать свои ошибки.

Рисунок 3, "Голая правда", символизирует аналитика и пациента, лишенных своих масок-персон. Например, аналитик может выписать "ошибочный" счет пациенту или назначить ему встречу на час, уже занятый другими делами. Пациент может "потеряться" по дороге к аналитику. Теневые элементы с обеих сторон выползают на сцену, Солнце и Луна держатся друг за друга, но не напрямую, а через перекрещенные ветки, которые мы уже видели на рисунке 2, где у этих веток один конец был расположен свободно в промежутке между фигурами. Аналитик и пациент временно оказываются в тупике, на самом деле это начало полной честности в попытках обнаружить, признать и начать вместе работать, чтобы простить (в качестве долговременной цели) те недостатки, которые каждая из сторон вынесла на аналитическое исследование, и простить самого себя.

Рисунок 3 - это призыв аналитику и пациенту прогрессировать в процессе взаимной трансформации, которую охраняет и вдохновляет голубь - Святой Дух, объединяющий их (возможно, здесь есть намек на христианскую доктрину триединства). Здесь мы сталкиваемся с существованием третьего, которое исходит от обоих - веры. Это вера в аналитические отношения. Со стороны аналитика эта вера поддерживается опытом учебного анализа, пациент же, со своей стороны, начинает справляться с дискомфортом, возникающем в пространстве между реальным и символическим - между реальным прикосновением и ощущением символического прикосновения аналитика. Таким образом, союз должен быть скорее символическим, чем реальным, несмотря на страстную силу аффекта, возникшего между его участниками. Юнг напоминает:

Инцест символизирует союз со своей собственной сущностью, он означает индивидуацию, обретение себя... эта тема просто дьявольски притягательна.

(CW 16, p.218)

Алхимики частично были не согласны с сексуальным аскетизмом, настойчиво проповедовавшимся в Средние века. Казалось, они знали об извечном страстном желании любящих погрузиться в воду нагими - и слиться друг с другом. На рисунке 4, "Погружение в ванну", пара сидит достаточно сдержанно, но символическое соединение остается. Солнце выглядит расслабленным (неверная позиция для аналитика), а Луна застенчиво смотрит в область гениталий партнера. Концы обоих жезлов слабы и безвольны, но подразумевается потенциально эротическая природа coniunctio ("союза"). Можно предположить, что вода в ванне представляет бессознательное - состояние слияния, в наше дни известное как проективная идентификация. Но Юнг добавляет интересное замечание:

Я, конечно, имею в виду не синтез или /взаимную/ идентификацию двух индивидуумов, а сознательный союз эго со всем тем, что было спроецировано внутрь "тебя".

(CW 16, p.245, n.16, курсив мой - Кристофер Перри)

А Святой Дух, в лице голубя, все так же бодрствует - по-видимому, эта функция спроецирована на аналитика, а иногда и на пациента. Представьте себе такой сценарий: пациент в течение всей сессии рассказывает что-то несвязное, состоящее из разрозненных фрагментов, похожее на выпуск новостей. Аналитик растерян и обеспокоен "непониманием". С ощущением того, что на сессии не получилось никакого значимого контакта, аналитик на прощание похлопывает пациента по плечу и говорит ему "До свидания, до завтра". Пациент неожиданно "осознает", что символическая связь потеряна, и его наполняют отчаяние и тоска. Инициация крещением в символизм разрушена, и пациенту остается мучиться ложными надеждами.

Любая мысль о том, что рисунок 5, "Coniunctio Sive Coitus" ("Любовное соитие"), является приглашением совершить сексуальный акт, начисто отвергается рисунком 5а, на котором инцестуозная пара изображена с крыльями вопреки тому, что находится в воде - в "кипящем растворе, в котором две субстанции соединяются". Напряжение между духом и инстинктом поддерживается на протяжении всей серии рисунков, хотя и принимает различные формы. Заметьте также, что на рисунке снова появляется левая рука, Солнце осторожно касается груди Луны, а рука Луны приближается к пенису ее любовника. В то время как он смотрит на нее, она смотрит в сторону. Что она хочет увидеть? Я хотел бы это знать, Юнг говорил:

ни одного дня не забывайте, что всё ещё только предстоит узнать.

(CW 16, p.255)

То, что говорит Юнг, в точности описывает состояние сильно влюбленной пары или сильно ненавидящих друг друга людей (и, я хотел бы добавить, пары в терапевтическом взаимодействии). Медовый месяц, во время которого всё идеализируется подходит к концу; его высшей точкой является фрустрация страстного желания быть вместе. Аналитик и пациент кипят под маской возбуждения: это смесь любви и ненависти, которая приводит к временному состоянию смерти. Смерть, рисунок 6: подпись гласит:

Король и королева лежат мертвыми,Душа пребывает в великом горе.

Vas mirabile становится разновидностью саркофага (слово, которое значит "жадно поедающий тело"), проекцией связанных со смертью аспектов Великой Матери, образом гроба. Поток меркурианского фонтана на рисунке 1 останавливается. Кроме того, название рисунка можно понимать как "разложение и распад". Это наиболее мрачное время, время отчаяния, утраты иллюзий, приступов зависти; это время, когда Эрос и Суперэго находятся на ножах, и нет никакой возможности для того, чтобы идти вперед. Такое состояние в алхимических трактатах называется nigredo (почернение). Аналитик должен сохранять веру, что перегной нигредо подобно ценному удобрению обладает стимулирующими и регенеративными качествами, на протяжении долгих периодов явной вялости, бездеятельности, и, что еще более важно, отчаяния. Вера в процесс, вера в отношения, вера аналитика в метод/технику должна быть уравновешена, с моей точки зрения, на этой стадии, погруженностью в полное сомнение. Теряется эмпатия, что, в конечном счете, может быть терапевтичным; но и такая терапевтическая эффективность опирается на постоянный самоанализ аналитика, направляемый "сигналами" пациента.

Рисунок 7 парадоксален, и это не удивительно. "Восхождение души" соседствует с оплодотворением. Страстно желаемое, смертельное состояние слияния мешает осознаванию того, что проективная идентификация неизбежно приводит к потере души, не к состоянию за пределами эго, а к потере ощущения бытия на уровне Я-Ты, Эго-Самость, связи между сознанием и бессознательным. Изображено одно тело, две головы, и гомункулус, поднимающийся в облака. Это состояние может привести или к продолжению движения вперед по пути индивидуации или к психотической дезинтеграции/диссоциации/расщеплению. Vas mirabile слегка повернут влево, и его правый край затенен - находится на глубоком подсознательном уровне. Это можно толковать как ощущение различий - как проекцию надежды на общность и страха отделения, борющихся внутри аналитического ребенка.

Картина 8 подписана "Mundificatio" ("делание мира") - глубокий намек на основную сцену любой космолгии. Мы могли бы назвать ее "возвращаясь назад к земле"; это процесс, который проходит независимо от сознательных эго обоих участников. То, что было черным, теперь постепенно становится белым; за nigredo отчаяния и потерей души следует выпадение божественной росы, которая готовит почву аналитических отношений для возвращения измененной души. Чтобы соприкоснуться с этим процессом непосредственно, нужно пройти через туман; не торопясь, ощущая впитывающуюся в кожу росу, не надеясь сразу понять происходящее.

Ноги этой пары переместились из крайнего левого угла vas (его зловещей, темной стороны) к центральному положению. В то время как Луна продолжает смотреть в сторону и вне vas, Солнце смотрит почтительно на падающую росу, божественную, нуминозную. На этой стадии аналитик опирается в значительной степени на силу Логоса (интерпретацию) и Эроса Агапэ (сочувствие). Логос и Эрос никогда не разлучаются, и сейчас эти два компонента соединены в комментариях аналитика, передающих понимание необходимости страдания из-за того, что прежнее очарование ушло, с его глубочайшими радостями, печалями и сильными эмоциями. "Animae jubilatio" значит "радость души". Это название картины 9, которая также называется "Возвращение души". Аналитики значительно чаще встречаются на ранних стадиях анализа с болью, страданиями, и печалью, чем с радостью. Но именно радость является тем сильным чувством, которое сопровождает постепенный процесс самораскрытия пациента; это чувство сродни ощущению удовольствия от погружения в бассейн:

Хотя сила бессознательного пугает, как что-то демоническое, это чувство только частично подтверждается фактами, так как мы также знаем, что подсознание способно быть источником целебных эффектов. То, каким именно будет эффект, в значительной степени зависит от отношения к этому сознательного разума.

(CW 16, p.293)

Но надежда должна быть обдумана. Небесное и хтоническое измерения картины 1 возвращаются в картине 9. Обратите внимание на двух птиц (аналитик и пациент?), явно обращенных друг к другу. Одна на terra firma ("на твердой земле"); другая, всплывает - или погружается - Materia (материя) и spiritus (дух), тело и душа. Опять аналитик и пациент между противоположностями, где coincidentia oppositorum ("встреча противоположностей") приводит к растущему осознанию того, что именно тело придает границы и связность личности" (CW 16, p.294). В клинической практике, например, мы можем представить себе шизоидную личность, которая долгое время колеблется между ощущением развоплощения (деперсонализации) и ощущением, часто очень неприятным, "запертости в темнице"своего тела, а иногда и внутри своей матери. Первое состояние является агорафобией (боязнью открытых пространств), второе - клаустрофобией - (боязнью закрытых пространств). Отсюда тенденция для шизоидной личности - застревать на пороге между этими двумя состояниями. Задачей терапии является содействие соединению со своим телом, "воплощению".

То же самое касается рисунка 10. Corvex, ворон, смотрящий с рисунка - символ смерти! По другой версии, это Пеликан, изображение мессии (или Христоса), кормящий своей собственной плотью своих птенцов. Гермафродит - мифически, сексуально и духовно усложненная версия андрогина, рожденный из unio mystica ("священного/тайного союза"), смотрит направо и налево (сознание и подсознание) и твердо стоит на луне; причем серп луны одновременно смотрит на генитальную область гермафродита. Пациент и аналитик двигаются дальше, вперед по пути индивидуации; и оба меняются по ходу работы. Пациент благополучно интроецировал аналитика в качестве полезной фигуры, и интернализировал аналитические отношения, которые будут продолжать действовать как позитивный, мощный внутренний ресурс, особенно в трудные времена. Аналитик также расширяет и углубляет свой клинический опыт, скрупулезно анализирует его, и меняется главным образом учась на своих ошибках.

Чтобы завершить эту часть, я процитирую Юнга:

Феномен переноса вне сомнения является одним из наиболее важных синдромов в процессе индивидуации; богатство его значений простирается далеко за личные предпочтения и антипатии. Посредством своего совокупного содержания и символов он трансцендирует индивидуальную личность...

(СW 16, p.323)

Современные юнгианцы в большом долгу перед Майклом Фордхамом (Michael Fordham) за его работу по изучению феномена переноса. Одной из основных задач его работы было прослеживание "корней переноса в детстве и формулирование теории, соответствующей идеям Юнга" (Fordham, 1974a). Интересные наблюдения он сделал их своей работы с делюзивным переносом, когда на время пропадала способность воспринимать отношения "как если бы" (символически) (Fordham, 1974b), и пациент так поворачивал отношения с аналитиком, что последний сам чувствовал себя пациентом. Господствует смятение, и для аналитика становится существенным сохранить структуру аналитического процесса как способа связи со скрытыми здоровыми аспектами личности пациента.

Этот подход отражен Перри (Perry), в его работе с психотическими пациентами, которая иллюстрирует необходимость погружения в психотический/делюзивный перенос для психотерапевтов, с тем чтобы могло произойти смешение личного и коллективного элементов переноса, интерпретация которых привела бы к "сдвигу от беспокойства за власть и престиж к мыслям о нежности, любви и социальной гармонии" (Perry, 1953). Эта тема затронута Ледерманн в ее работе с нарциссическими личностями (Ledermann, 1982), и Редферном в его работе с шизоидными и психотическими личностями (Redfearn, 1978).

Промежуточную позицию между классическими представлениями и так называемым "юнгиански-кляйнианским гибридом", занимает Петерс (Peters, 1991), который понимает перенос как выражение либидного влечения к аналитику и/или к другому человеку из жизни пациента. Он предупреждает, что постоянное и механическое интерпретирование переноса аналитиком может стать навязыванием своего мнения пациенту, и, таким образом, может привести к патологической уступчивости пациента. Возможно, это будет некоторым преувеличением, но я считаю, что такой механистический подход способствует возникновению бесконечного и создающего зависимость анализа.

Самым важным в работе алхимиков было разделение между laboratorium ("рабочим местом"), где проходили их эксперименты, и oratorium ("местом для бесед"), которое служило психическим и физическим пространством для размышлений и медитаций о работе по трансформации. Oratorium стал внутренним и внешним temenos ("священным местом") супервидения, в котором аналитик "просматривает и может взглянуть со стороны на" (super-videt) свое субъективное ощущение пациента. Это субъективное ощущение аналитика называют "контрпереносом", и он может простираться от невротического отрицания переноса до способа получения ценной информации о пациенте через постоянный самоанализ переживаний аналитика. Именно к этому реципрокному аспекту аналитической взаимосвязи я сейчас и подошел.

Контрперенос.В отличие от Фрейда, Юнг оставил нам совсем немного примеров того, как он сам работал в качестве аналитика. Но, похоже, он был первым аналитиком, который отметил терапевтический и антитерапевтический потенциал в контрпереносе. Его раннее признание необходимости учебного анализа происходило из его убеждения, что аналитики могут так далеко продвинуться в работе со своими пациентами, насколько они сами продвинулись в своих поисках самореализации. Эта точка зрения, однако, сейчас кажется не совсем верной. Её необоснованность заключается в предположении, что аналитик может потенциально вжиться и идентифицироваться с любым психическим переживанием пациента. Но, например, возможно работать с жертвами катастрофы, и не иметь личного опыта в такой катастрофе. Важно, чтобы аналитик не терял связи со своим собственным внутренним комплексом "преследователь/жертва". Скорее, аналитика в его работе может ограничивать та "вершина" (точка зрения), с которой он смотрит на диалектику. Вот почему я включил внешний мир аналитика и процесс его обучения в диаграмму переноса. Аналитик может также служить чем-то вроде контейнера, в который пациент помещает непонятные аспекты своей личности до тех пор, пока не пройдет достаточно времени, чтобы он смог обдумать их объективно. Более того, аналитик может играть роль спутника и свидетеля опыта, неизвестного ему самому, но который он всегда мог ожидать. Юнг понимал опасность наличия "белых пятен" в жизненном опыте аналитика, и опасность взаимного психического инфицирования. Снова и снова, различными способами, он подчеркивал важность личности аналитика как "одного из главных факторов в лечении" (CW 4, p.260).

Противопоставляя свои методы методам Фрейда, Юнг писал о необходимости переноса болезни пациента в личность терапевта, и необходимости для аналитика быть открытым для этого процесса. Аналитик "совершенно буквально 'принимает на себя' страдания пациента и разделяет их" (CW 16, p.172). Именно благодаря этому процессу личности обоих меняются. Таким образом, можно ожидать, что у аналитика будут очень сильные реакции на пациента (вплоть до физической болезни); кроме того, аналитик может оказаться уязвимым перед "могущественными" содержаниями бессознательного, которое могут его даже околдавать. (CW 16, p.176).

В своих поздних работах о контрпереносе, Юнг привлекал внимание к мифу об Асклепии, "раненом целителе". Именно страдания аналитика являются существенным фактором исцеления. Также Юнг говорил: "Пока доктор и пациент не станут проблемой друг для друга, решение не будет найдено" (Jung, 1963, p.142).

Постъюнгианцы исследовали данную тему и заполнили пробелы, оставленные Юнгом в его сочинениях о контрпереносе. Развитие этой концепции постъюнгианцами можно суммировать в утверждении Мэчтайгер: "существенным терапевтическим фактором в анализе является контрпереносные реакции аналитика " (Machtiger, 1982). Она имела в виду, что аналитик должен интерпретировать и использовать свои субъективные реакции и фантазии для осмысления материала и переживаний пациента. Навыки и компетентность аналитика в использовании контрпереноса в значительной мере будут определять успех или неудачу анализа.

В 1955 Роберт Муди (Robert Moody) написал о своей работе с ребенком, в течение которой он понял, что его бессознательное время от времени активировалось достойным внимания образом. Во время этой работы он обнаружил, что ведет себя не так, как принято по правилам терапии, в то же время он продолжал внимательно наблюдать за взаимодействием, которое происходило на бессознательном уровне между ним и ребенком. Хотя и опасаясь возможности осуждающей реакции со стороны некоторых читателей, Муди утверждал, что

Материал, возникающий внутри этих реципрокных отношений переноса, может быть использован - и иногда быстро - в терапевтических целях.

(p.52)

Плаут (Plaut, 1956) пытается дифференцировать реакции аналитика с точки зрения личных и архетипических проекций. Первые, из-за их близости к сознанию, могут быть довольно легко интегрированы пациентом и не будут губительно влиять на аналитика. Но вторые, из-за их нуминозности и мощного влияния, представляют собой риск для аналитика, он может идентифицироваться с ними и стать их "воплощением". Таким образом, становится важным контейнировать эту проекцию, пока "эго пациента не станет более сильным, так, что он будет способен заметить символ, скрытый внутри образа" (p.159).

Статьи Штрауса (Strauss, 1960), Дэвидсона (Davidson, 1966), Гордон (Gordon, 1968) и Кэннон (Cannon, 1968) могут быть сгруппированы вместе, так как все эти аналитики интересуются, каждый со своей точки зрения, игровым потенциалом отношений переноса-контрпереноса, необходимым для встречи эго-сознания и бессознательного. Эта идея очень похожа на метод активного воображения.

Размышления Фордхама о "реципрокных отношениях переноса" были записаны около сорока лет назад. В своих ранних представлениях, Фордхам определял контрперенос классическим образом, как "почти любое бессознательное поведение аналитика" (Fordham, 1957). Но позже он счел нужным сузить использование термина "контрперенос", полагая, что он возникает в анализе тогда, когда "системы взаимодействия становятся неработоспособными"; другими словами, контрперенос возникает, когда аналитик блокирует проекции и проективные идентификации пациента (Fordham, 1985, p.150). Еще в ранних работах он различал два типа контрпереноса - иллюзорный и синтонный. Что касается первого из них, то он считал, что это невротический контрперенос, являющийся следствием бессознательного конфликта. Этот конфликт связан с каким-то конкретным человеке из прошлого аналитика, и он "распространяется" на терапевтическое пространство. Но такая ситуация может быть исправлена с помощью супервизорства и дальнейшего самоанализа. Синтонный контрперенос - это состояние, в котором терапевт эмпатически настраивается на внутренней мир пациента и, таким образом, может потенциально испытать некоторые чувства пациента раньше, чем пациент сам осознает эти чувства. Одновременно с Фордхамом к подобному выводу пришел Рэкер (Racker, 1968), чья работа по комплементарному и конкордантному контрпереносу была позже развита Ламбертом (Lambert, 1981).

Три аналитика интересовались теневыми аспектами контрпереноса - Гуггенбюль-Крайг, Гросбек и Ламберт (Guggenbuhl-Craig, Groesbeck, and Lambert). Первые два продолжили размышления Юнга об архетипе Раненого Целителя. Гуггенбюль-Крайг предостерегал об опасности инфляции и расщепления у людей, которые работают в помогающих профессиях; он считал, что в результате этого процесса "раненый" полюс архетипического образа проецируется на пациента и остается с ним, в то время как пациент проецирует "исцеляющий" полюс на аналитика (Guggenbuhl-Craig, 1971). Эта тема развивалась Гросбеком, который полагал, что и аналитик, и пациент должны взять назад эти проекции, чтобы внутренний целитель активировался таким образом в пациенте (Groesbeck, 1975). Ламберт видел теневую сторону контрпереноса в том, что часто за выпадом пациента следует контрвыпад терапевта, что в значительной степени уменьшает доверие пациента и действует как повторное проигрывание более ранних травматических переживаний. В таких случаях аналитик теряет эмпатию к пациенту и находится под влиянием комплементарного контрпереноса, в котором аналитик идентифицируется с негативным внутренним объектом пациента и ведет себя, подобно ему (Lambert, 1981).

Работа Марио Якоби (Mario Jacoby) над темой переноса-контрпереноса является инновационной в том, что она вводит понятие о спектре реакций контрпереноса, а не только о дихотомии "невротический - не-невротический". Якоби также использовал идеи Когута об "объекте самости", а также о слиянии, отзеркаливании и идеализации в переносе; и он особенно интересовался делюзивным контрпереносом, в котором аналитик теряет способность к символическому подходу к области человеческих взаимоотношений (Jacoby, 1984).

Эта область была темой исследовательского проекта, который выполнял Дикман (Dieckmann) с коллегами, и в результате которого они пришли к удивительному, и все-таки не столь уж неожиданному заключению, что "самость констеллирует синхронность фантазий у двух человек" (Dieckmann, 1976, p.28). Этот вывод был получен с использованием тщательного записывания аналитиками своих собственных ассоциаций на материал пациентов. Теневой стороной этого заметного соответствия является то, что сопротивление - это общая проблема пациента и аналитика, а не только на совести пациента.

Акцент Дикмана на синхронности и расширенном влиянии Самости хорошо согласуется со взглядами Шварца-Саланта (Schwartz-Salant) на терапию как на процесс, в котором двое людей вместе констеллируют бессознательное. Подход Шварца-Саланта к контрпереносу высоко идиосинкратичен: он основан на развитии и в пациенте, и в аналитике способности воспринимать и активно взаимодействовать с общим образным миром, который не подвластен законам пространства, времени и каких бы то ни было представлений о причинности, и который проявляется главным образом в символах и образах coniunctio.

Гудхарт (Goodheart, 1984) соединил юнгианский подход с моделью, предложенной психоаналитиком Робертом Лэнгсом (Robert Langs). Суть гибрида Гудхарта-Лэнгса - это модель сознательного, постоянного внутреннего супервизорства, проверки значения каждой аналитической интервенции по последующим бессознательным сигналам пациента. Эти авторы считают, что пациент постоянно ищет возможность поправить аналитика, вести его в правильном направлении (так сказать, держать на курсе). Таким образом, здесь акцент ставится на подсознательных коммуникациях с пациентом по поводу ошибок аналитика, в частности, когда меняется аналитическая рамка - плата, время, место встречи и т.д. - что приводит к тому, что пациент начинает посылать бессознательные сообщения. Этот подход, вместе с другими, предполагает, что аналитик будет очень внимательно изучать информацию по контрпереносу, и вместе с этим, символическое значение бессознательных посланий пациента.

Связывая работы Фордхама, Ламберта и Рэкера, с одной стороны, и Шварца-Саланта, с другой стороны, Самуэлс (Samuels, 1985) ввел термины "рефлексивный" и "воплощенный" контрперенос, утверждая, что "внутренний мир аналитика является via regia (царской дорогой) во внутренний мир пациента". И аналитик, и пациент вносят свой вклад и являются частью общего образного мира, в котором телесные реакции, чувства и фантазии могут рассматриваться как метафоры. Рефлексивный контрперенос состоит из ощущений аналитика по поводу внутреннего состояния пациента, например, его чувства печали. Воплощенный контрперенос является таким состоянием, когда аналитик ощущает себя, как если бы он был неким персонажем или субличностью из внутреннего мира пациента. Самуэлс также обращает особое внимание на эротическую область переноса-контрпереноса, в сущности, приземляя и заземляя возвышенный образ "священного брака" до такой степени, что можно сказать: "Для того, чтобы в результате аналитического взаимодействия была получена психологическая трансформация, это взаимодействие должно приобретать и излучать нечто, имеющее эротическую природу" (Samuels, 1989, p.187). Его последняя работа (1993) расширяет его точку зрения на контрперенос и помещает его на арену политики, где "политическая ценность субъективности гражданина" рассматривается как via regia "социальной реальности культуры" (p.28). Но это очень революционное утверждение, обсуждение которого не входит в задачу данного обзора.

В этой части я попытался показать, как постъюнгианцы постепенно развивали и достраивали пионерские работы Юнга по контрпереносу. Многие из этих работ шли параллельно и под большим влиянием обширной психоаналитической литературы по этой теме, появившейся после статьи Паулы Хейманн (Paula Heimann, 1950).

До сих пор еще, к сожалению, остается неразрешенным вопрос о точном разграничении понятий "контрперенос" и "проективная идентификация". Как мне кажется, в настоящее время общепринятым стало представление, что проективная идентификация является вносит вклад в контрперенос, но не является его единственным содержанием. Проективная идентификация предшествует развитию эмпатии - это примитивный процесс, главным образом, защита против сепарации (психологического отделения), и, с точки зрения Гордон (Gordon, 1993), она является "психическим эквивалентом слияния" (p.216). Её цель - передать неассимилируемое содержимое психосоматической целостности кому-нибудь ещё, с подсознательной целью войти с ним в контакт, контролировать его и человека, получившего эту "передачу", и прийти к состоянию слияния с этим человеком. В нормальном варианте её можно считать частью обычного общения, а в патологическом варианте она становится способом избавления от неприятных переживаний. Она близко связана с понятием participation mystique (мистического соучастия) у Юнга, обозначающим состояние в котором нет различий между субъектом и объектом. Проработка контрпереноса частично заключается именно в достижением дифференциации, определении, что кому принадлежит в аналитической диаде. Суть динамики переноса-контрпереноса выражена в описании mysterium coniunctionis (тайного союза). Я хочу особенно подчеркнуть слово "тайна". Однако, иногда, она становится динамикой mysterium disiunctionis (тайного разрыва) - остающейся в памяти пациента и аналитика как что-то ошибочное, неподходящее, как безвыходное положение или большая неудача во взаимоотношениях. Здесь снова мы можем обратить наше внимание к словам Юнга:

Психотерапевт учится не на успехах; они, главным образом, лишь закрепляют его ошибки. Но неудачи являются бесценным опытом, потому что они не только дают нам возможность улучшить работу, но и подталкивают нас к тому, чтобы мы развивали свои взгляды и методы.

(CW 16, p.38)

Я думаю, что постоянное и последовательное внимание, которое уделяется глубокому взаимодействию между пациентом и аналитиком (динамика переноса-контрпереноса) в течение последней трети столетия после смерти Юнга, является доказательством общего намерения среди юнгианских аналитиков разных убеждений учиться аналитической работе и разбираться в ее нюансах и сложностях.

Ссылки.Cannon, A. (1974). "Transference as Creative illusion." In M.Fordham et al. (eds.), Technique in Jungian Analysis. London: Heinemann.Davidson, D. (1974). "Transference as a Form of Active Imagination." In M.Fordham et al. (eds.), Technique in Jungian Analysis. London: Heinemann.Dieckmann, H. (1976). "Transference and Counertransference: Results of a Berlin research group." Journal of analitycal psychology, 21/1.Fordham, M. (1974a). "Notes on the Transference." In M.Fordham et al. (eds.), Technique in Jungian Analysis. London: Heinemann.Fordham, M. (1974b). "Jung's Conception of Transference," Journal of Analytical Psychology, 18/1Fordham, M. (1978). Jungian Psychotherapy. Chichester: John Wiley&Sons.Fordham, M. (1985). "Countertransference." In M.Fordham, Explorations into the Self. London: Academic Press.Freud, S. (1910b). Letter to the Ferenczi of 6 October 1910, quoted in E.Jones, Sigmund freud: Life and work, vol.II, New York: Basik Books, 1955.Goodheart, W.B. (1984). "Successful and Unsuccessful Interventions on Jungian Analysis: The Construction and Destruction of the Spellbinding Circle." In N.Schwartz-Salant and M.Stein (eds.), Transference/Countertransference. Wilmette, Ill.: Chiron Publications.Gordon, R. (1974). "Transference as the Fulcrum of Analysis." In M.Fordham et al. (eds.), Technique in Jungian Analysis. London: Heinemann.Gordon, R. (1993) Bridges: Metaphor for Psychic Processes. London: Karnac Books.Greenson, R.R. (1978). The Technique and Practice of Psycho-Analysis. London: The Hogarth Press.Groesbeck, C.G. (1975). "The Archetypal Image of the Wounded Healer." Journal of Analytic Psychology, 20/2.Guggenbuhl-Craig, A. (1971). Power in the Helping Professions. Zurich: Spring Publications.Heimann, P. (1950). "On Countertransference." International Journal of Psychoanalysis, 31.Jacoby, M. (1984). The Analytic Encounter: Transference and Human Relationship. Toronto: Inner City Books.Jung, C.G. (1913). "The Theory of Psychoanalysis." CW 4. pp.83-226.Jung, C.G. (1914). "Some Crucial Points of Psychoanalysis." CW 4, pp.252-289Jung, C.G. (1916/1945). "The Relations between the Ego and the Unconscious." CW 7, pp.119-239.Jung, C.G. (1921/1928) "The Therapeutic Value of Abreaction." CW 16, pp.129-138.Jung, C.G. (1929a). "The aims of psychoterapy." CW 16, pp.1-52.Jung, C.G. (1929b). "Problems of Modern Psychotherapy." CW 16, pp.53-75.Jung, C.G. (1935). "The Tavistock Lectures." CW 18, pp.1-182.Jung, C.G. (1944/1968). Psychology and Alchemy. CW 12.Jung, C.G. (1946). "The Psychology of the Transference." CW 16, pp.163-323.Jung, C.G. (1950). "A Study in the Process of Idividuation." CW 9.iJung, C.G. (1963). Memories, Dreams, Reflections. London: Collins and Routledge&Kegan Paul.Lambert, K. (1981). "Transference, Countertransference and Interpersonal Relations." inLambert, K.Analysis, Repair and Individuation. London: Academic Press.Ledermann, R. (1982). "Narcisstic Disorder and its Treatment." Journal of Analytical Psychology, 27/4Machtiger, H.G. (1985). "Countertrancference/Transference." In M.Stein (ed.), Jungian Analysis. Boston and London: Shambhala, 1985.Moody, R. (1955) "On the Function of Counertransference." Journal og Analytical Psychology, 1/1.Perry, J.W. (1953). The Self in Psychotic Process. Dallas: Spring Publications.Peters, R. (1991). "The Therapist's Expectation of the Transference." Journal of Analytical Psychology, 36/1.Plaut, A. (1974). "The Transference in Analytical Psychology." In M.Fordham et al. (eds.), Technique in Jungian Analysis. London: Heinemann.Racker, H. (1968). Transference and Countertransference. New York: International Universities Press.Redfearn, J.W.T. (1978). "The Energy of Warring and Combining Opposites: Problems for the Psychotic Patient and the Therapist in Achieving the Symbolic Situation." Journal of Analytical Psychology, 23/3.Samuels, A. (1985) "Countertransference, the Mundus Imaginalis and a Research Project." Journal of analitical psychology, 30/1.Samuels, A. (1989). The Plural Psyche: Personality, Morality and the Father. London and New York: Routledge.Samuels, A. (1993) The Political Psyche. London and New York: Routledge.Schwartz-salant, N. (1989) The Borderline Personality: Vision and Healing. Wilmette, Ill.: Chiron Publications.Strauss, R. (1974). "Countertransference." In M.Fordham et al. (eds.), Technique in Jungian Analysis. London: Heinemann.

Элио Дж. Фраттароли.

Я и моя анима: сквозь темное стекло на границе между юнгианством и фрейдизмом

Современная действительность с ужасающей ясностью демонстрирует нам, в сколь малой степени люди способны воспринимать аргументы противоположной стороны, хотя именно эта способность является крае¬угольным камнем существования человеческого сообщества. Существование этой проблемы должно учитываться любым человеком, желающим достичь взаимопонимания с кем-либо. Ведь, в какой степени чело¬век не признает аргументы противоположной стороны, в такой же сте¬пени он, фактически, отказывает в праве на существование «другому», находящемуся внутри него самого, и наоборот. Способность к внутреннему диалогу - вот пробный камень нашей внешней объективности.(К. Г. Юнг «Трансцендентная функция»)

Без противоречий нет прогресса. Притяжение и Отталкивание, Разум и Энергия, Любовь и Ненависть необходимы для существования Человека.(Вильям Блейк «Венчание Ада и Небес»)

Когда Поли Янг-Айзендрат попросила меня написать это эссе, посвященное теме на стыке между аналитической психологией и другими психоаналитическими школами, то эта задача показа¬лась мне трудноразрешимой и я даже усомнился в том, что мой уровень квалификации достаточен для написания подобного эссе. Я всячески уклонялся от прямого ответа, пытаясь выяснить у нее, что же именно она имеет в виду под «другими психоаналити¬ческими школами». «Ну, понимаешь, - отвечала она, улыбаясь как-то загадочно, - это герменевтические подходы, теория объект¬ных отношений, межличностная психология, разнообразные эго-пси-хологии, теория Клейн, ну и ваша любимая теория влечений». И мне сразу стало как-то легче, поскольку я почувствовал абсолют¬ную уверенность, что просто неспособен написать подобное эссе.Вообще, если уж честно, то слов «ну и ваша любимая » Полли не говорила, хотя сказать было бы, наверное, не вредно. Ведь именно эту тему мы обсуждали на семинарах психологов и пси-хиаторов лет десять. Эта группа была до удивления, если не ска¬зать до обалдения, разношерстна, но при всем нашем разнообра¬зии мы довольно отчетливо делились на два вероисповедания: первая группа придерживалась мнения, что «отцом мужчины является ребенок», то есть мнения, в другой (академической) трактовке называемого перспективой развития; а вторая - мне¬ния, что для поиска истины необходимо использовать диалекти¬ку расходящихся перспектив, или в другой формулировке (рас¬пространенной среди нормальных людей) известной как потреб¬ность потрепаться. Лично я уверен, что в полном соответствии с данной потребностью абсолютно любой участник нашей группы недовольно заворчал бы, указав на неправильность использова¬ния мною строки из Водсворта (Wordsworth). Ведь сущность ут¬верждения, что ребенка можно рассматривать как собственного отца, основывается на предположении, что любой индивидум яв¬ляется, в сущности, самодостаточным, что ему присуща собствен¬ная линия персонального развития, и его можно рассматривать отдельно, в изоляции от межличностной семейной и социальной матрицы. «Нет! Нет!» - закричали бы мои друзья. «Начиная с самого рождения, становление и развитие любого индивидума происходит в соответствии с его межличностным окружением, при этом он находится в постоянном контакте со все расширяю¬щимся кругом окружающих его людей, начинающимся с его матери». Они принялись бы тенденциозно цитировать высказы¬вание Винникотта (I960), что на свете не существует такого су¬щества как младенец, и стали бы самодовольно утверждать, что мне следовало бы сказать так: «личность рождается диадой.» А уж больше всех выступала бы Полли, которая обожает доказы¬вать, что отдельное индивидуальное эго является не более чем социальной фикцией, коллективной конструкцией, существую¬щей исключительно в рамках культуры, в которой доминируют мужчины, так боящиеся связей, ограничивающих их свободу.Полли, конечно, признает, что работы Юнга сфокусированы не на чем ином, как на развитии отдельного Я, причем рас¬сматриваемого в изоляции. Она и саму себя называет юнгианкой, хотя, в действительности, она является антиортодок¬сом, то есть ортодоксом, искаженным до неузнаваемости. И надо же, именно она обзывает меня фрейдистом. Я же утверж¬даю, что психоаналитический процесс, при его рассмотрении как в юнгианской, так и во фрейдисткой перспективе, по сво¬ей сущности, сводится к процессу установления контакта с собственным отдельно взятым Я, отчетливо отличающимся от Я, социально сконструированного. И это вовсе не практика и не то, во что, по мнению юнгианцев, верят фрейдисты. Юнг (1975) жаловался на то, что система Фрейда представляет со¬бой систему стереотипных редуктивных интерпретаций, на¬правленную прежде всего на повышение социальной адапта¬ции индивидума и объясняющую все на свете в терминологии врожденной инфантильной склонности к перверзивному гедо¬низму. Вот какой предрассудок скрывался бы за словами Пол¬ли, если бы она действительно предварила слова «теория вле¬чений» словами «ваша любимая*. Однако же она этого не ска¬зала. Я это всего лишь вообразил, но после того, как эти слова появились на экране моего компьютера, я просто был вынуж¬ден ответить на них. А вскоре я обнаружил, что то, что по первоначальному замыслу должно было стать кратким введе¬нием к данному эссе, стало превращаться в пространный вооб¬ражаемый диалог между мной и моим образным представлени¬ем о Полли, то есть творческим продуктом моего глубоко лич¬ного Я, отфильтрованным за годы моего социального строи¬тельства, проходившего совместно с Полли и с другими моими друзьями по семинару.Теперь мне уже было необходимо принимать решение. Сле¬дует ли мне «отдаться потоку» своего творческого импульса и написать свое эссе полностью в виде воображаемого диалога, то есть в виде отдельной сцены анализу, который он прошел, (линия 5 обозначает потребность эпизода из моей собственной внутренней драмы) или же мне следует перейти к более тради¬ционному академическому стилю, которого читатели вправе ожидать от Cambridge Companion? И я решил пойти на комп¬ромисс: продолжить свой внутренний диалог, но при этом ук¬расить его краткой академической преамбулой, к чтению ко¬торой вы сейчас и приступите.

Эту главу следует читать на двух уровнях: на уровне содер¬жания и на уровне процесса или формы. На уровне содержа¬ния данная глава представляет собой дискуссию о сходстве и различиях юнгианской и фрейдисткой психологии. На уровне же процесса глава представляет собой драматическую поста¬новку, исполненную в форме внутреннего диалога на тему юн-гианского понятия анимы, а точнее, на тему взаимосвязи между мужчиной (мною) и его анимой (моим представлением о Пол¬ли). Анима представляет собой бессознательное женственное проявление мужской личности (аналогично, анимус - это бес¬сознательное мужское проявление женской личности), с кото¬рым он находится в состоянии постоянного конфликта, но с которым, в конечном итоге, он должен прийти к определенно¬му согласию, если, конечно, ему суждено достичь того уровня зрелости, который Юнг и называет индивидуацией:Аниму можно рассматривать как общую форму, то есть как архетип ИЛИ как конкретное воплощение архетипа в ин¬дивидууме, то есть как персональный комплекс. Архетип пред¬ставляет собой психологическую (мотивационную) схему, при¬сущую природе любого человека, то есть « основную типическую форму некоторого постоянно возобновляемого психичес¬кого опыта,» как сформулировал это Юнг в полном собрании сочинений (т.6, с. 444). Универсальные черты архетипов находят свое отражение в мифах (типичными примерами мифов про аниму являются мифы об Эросе и Психее, Плутоне и Персифоне, Персее и Медузе), представляющие собой дистиллированные культурные выражения архетипичных мотивов. Одна¬ко в любом индивидуме воплощение любого архетипа происхо¬дит в виде некоторой конкретной собственной версии, то есть комплекса, который варьируется от личности к личности, в зависимости от ее жизненного опыта и конституционных фак¬торов. Этот комплекс представляет собой устойчивую схему отношения - эмоции - мотивации, сформировавшуюся внут¬ри личности каждого конкретного индивидума.При любых взаимоотношениях с женщиной мужчина будет проецировать элементы своего анима-комплекса на жен¬щину; он будет воспринимать ее как бы через фильтрующие линзы, позволяющие видеть в реальной женщине только те ее качества, которые соответствуют бессознательному прототи¬пу, содержащемуся в его аниме. Это неизбежно приведет к некоторому искажению того, какой он ее воспринимает и, со¬ответственно, к искажению его поведения, поскольку в своем восприятии и в своих действиях он будет основываться не на том, что она действительно из себя представляет, а на том анима-образе, который он сам спроецировал на нее (что, ко¬нечно, сказывается на его интерпретации ее поведения). Та¬ким образом, общаясь с реальной женщиной, мужчина пыта¬ется, в действительности, установить отношения с некоторой неконтролируемой женской составляющей самого себя, диа¬лектически работая над повышением уровня интеграции в своем конфликтном жизненном опыте. Всеобщность распростране¬ния знаменитой «войны полов» связана именно с этим фактом (а также и с аналогичным женским его проявлением). Таким образом внешне проявляется тот внутренний конфликт, кото¬рый приносит страдания и мужчинам и женщинам.Если же проецирование анимы и последующая битва с анима-носителем происходит в процессе взаимоотношений паци¬ента со своим психоаналитиком (а рано или поздно это всегда случается, даже если терапевтом является мужчина), то паци¬ент образует перенос на психоаналитика1. Таковы совершенно необходимые этапы диалектического процесса интеграции (индивидуации), то есть процесса, который заканчивается тогда, когда пациент сможет, наконец, сказать (в стиле Пого, героя мультфильма Уолта Келли): «Вот мы и встретили аниму, и она - это мы». Подобный терапевтический процесс происхо¬дит более легко, когда аналитик, по мере возможностей, мол¬чалив и воздерживается от чрезмерного участия в диалоге с пациентом и проявления в этом процессе своей истинной персональности, предоставляя таким образом пациенту возмож¬ность проецировать на аналитика (а затем и возражать против этого факта) такой образ, какой пациенту потребуется, не от¬влекаясь при этом на избыточную информацию относительно того, каким же в действительности является этот аналитик.Воображаемый диалог, подобный тому диалогу между Пол¬ли и мной, который я собираюсь привести далее, выявляет последствия и результаты проекции аналогично тому, как это делается при аналитическом переносе. Поскольку реальная Пол¬ли в данный момент отсутствует и по этой уважительной при¬чине не сможет что-либо противопоставить моей склонности к проекциям, то мне не составит труда вообразить ее соавторс¬кий вклад в наш диалог с помощью спроецированного мной ее анима-образа, который, благодаря этому, проявится даже бо¬лее отчетливо, чем это могло бы быть в нашей реальной беседе. Возможно, подобный подход может шокировать читателя как слишком уж откровенный способ демонстрации той формы, в которой приходится обсуждать основные принципы психоло¬гии, но что уж поделаешь, если это просто единственно воз¬можная форма, независимо от того, происходит ли беседа меж¬ду реальными личностями или это воображаемый, внутрен¬ний диалог, с помощью которого мы действительно можем наблюдать те психологические явления, основы которых мы и собрались описать. Моей целью, таким образом, является не написание бульварной статейки, посвященной нашим профес¬сиональным сплетням о реально существующей личности, Полли, или же моим взаимоотношениям с нею (что, конечно, могло бы быть интересно для небольшой группы читателей, знакомых с нами и с нашими теоретическими взглядами, но для всех остальных читателей показалось бы неуместным и никчемным), а иллюстрация того, как общие принципы (архе¬тип, перенос, внутренний конфликт) проявляются в конкрет¬ных, а в данном случае в моих собственных, персональных анима-проекциях индивидуальной психики.По моему мнению, подобный подход даже более научен, чем традиционный академический стиль презентации. Природа пси¬хологических явлений такова, что объект наблюдения - внут¬ренний опыт - не поддается отчетливому отделению от на¬блюдателя, от того, кому непосредственно принадлежит этот интроспективный (эмпатический) опыт. Данная ситуация ана¬логична той, что сложилась в ядерной физике, в которой не удается однозначно отделить элементарную частицу от иссле¬довательского аппарата, то есть той системы, с помощью кото¬рой и осуществляется исследование этой частицы. Для полу¬чения достоверных научных результатов в любой области, в которой сам исследователь составляет неотъемлемую часть наблюдаемого объекта, необходимо использовать единое, пол¬ное описание всей системы, включающей в себя как наблюда¬емое явление, так и ту систему наблюдения, с помощью кото¬рой данное наблюдение и осуществляется. В психологии такой системой наблюдения является личность наблюдателя. Поэто¬му для того, чтобы получить объективное научное описание внутреннего опыта необходимо, чтобы я описал все те внутрен¬ние конфликты, слабости, недостатки и предрассудки, кото¬рые могут повлиять на мое интроспективное (эмпатическое) восприятие изучаемого опыта. Поэтому имейте в виду, что если вам покажется, что в последующей части данной работы слишком уж большая часть посвящена освещению особеннос¬тей моей собственной личности, то это сделано мною умыш¬ленно. Целью данной работы является описание моего собствен¬ного личного опыта переживания внутреннего конфликта (меж¬ду мной и моей анимой), то есть описание, осуществляемое таким образом, чтобы позволить читателю самостоятельно оценить степень справедливости моих собственных наблюде¬ний и тех объективных заключений, которые делаются мной из этих наблюдений. Помните, что из того, что вы не можете увидеть основ теории (что происходит и в большинстве обыч¬ных академических презентаций), отнюдь не следует, что этих основ здесь нет или что они не повлияли на результаты тех наблюдений (а возможно, что при этом даже и исказили), ко¬торые затем и были использованы в качестве объективной базы данной теории.«Нет, Полли, я вовсе не тот мужчина - я имею в виду личность - который тебе нужен, - ответил я. - Мои знания о Юнге вряд ли достаточны для того, чтобы сделать достойное эссе на эту тему. И, между прочим, основная причина, почему ты считаешь, что теория влечений является моей любимой теорией, состоит в том, что именно эта теория является для тебя излюбленной мишенью для критики. Возможно, ты и сама не замечаешь этих своих атак, поскольку проводишь их так ловко и элегантно. Замечаешь же ты только мою реакцию на эти атаки, поскольку я реагирую так откровенно неуклюже и с такой чрезмерной эмоциональностью. Когда ты опроверга¬ешь теорию влечений, я воспринимаю это как личный вызов(и для меня, и для Фрейда) и ощущаю естественный позыв вступиться за нашу с ним честь. Но при всем этом, как я безуспешно пытался втолковать тебе все последние десять лет, я никогда не вспоминаю об инстинктивном обусловливании, когда думаю о реальных пациентах. Тогда я думаю о неконтро¬лируемых аспектах нашего я, о вытесненных чувствах, пыта¬ясь помочь им проложить себе дорогу в собственное сознание».«Но, Элио, именно поэтому и именно тебе и следует напи¬сать это эссе (со сладкой улыбочкой). Ведь подобный образ мышления присущ Юнгу не в меньшей степени, чем Фрейду. Посмотри, ведь ты фактически уже сформулировал тезисы своего эссе! И между прочим, не мог бы ты уточнить, что ты имеешь в виду, говоря об «естественном позыве»? Что-то он подозрительно напоминает мне инстинктивное влечение».«Вообще-то, действительно, похоже (на мгновение потеряв почву под ногами) и именно поэтому-то теория влечений и кажется мне разумной (приходя в себя). Она ведь довольно неплохо соответствует тому, что действительно происходит в жизни».«Элио, это же совершенно голословное утверждение. Я уве¬рена, что в действительности ты сам так не считаешь (все еще улыбаясь). Не может быть, чтобы, прочитав Фрейда, ты остал¬ся с ощущением, что теория влечений имеет хоть какое-то отношение к реальной практике. Ведь общепризнано, что тео¬рия влечений - это всего лишь неудачная попытка Фрейда втиснуть клинический опыт в прокрустово ложе науки девят¬надцатого века. 'Я не могу поверить, чтобы какой-либо анали¬тик с какими-то ни было убеждениями смог назвать «катексис либидо» концепцией, имеющей хоть какое-то отношение к практическому опыту».«Не знаю, как другие аналитики, но лично я твердо уве¬рен, что для меня самое главное - поспорить с тобой, Полли, а это, как мне кажется, очень напоминает обсуждаемую нами обусловленность инстинктами (никогда не отступайте от выб¬ранной темы, даже если уже не можете ее контролировать). Не забывай, что у самого Фрейда нет такого термина, как «катексис», возникшего в результате перевода Стретчи. А близок ли этот термин к практическому опыту или нет, это в значительной степени зависит от интерпретации этого вопроса. Возьмем в качестве примера хотя бы высказывание «чертово либидо, избыток которого превращается в неконтролируемый поток беспокойства». Ты можешь равнодушно назвать эту формули¬ровку гидравлической или научно-популярной, упрощенной до наивности, но с моей точки зрения мы, в данном случае, имеем перед собой отличный способ описания первоначального донаучного практического опыта. А если эта формулировка кажется тебе необоснованной, то этим доказывается справед¬ливость моего утверждения, что лучше бы тебе поискать кого-то другого для написания этого эссе».«О нет, я вовсе не это имела в виду! (наконец-то отбрасывая свою так раздражающую меня улыбочку вхтиле Моны Лизы). Ведь только что, в первый раз за все эти десять лет, мне дове¬лось услышать, как ты ссылаешься на «это чертово либидо», хотя бы и в качестве антинаучной метафоры. Я уверена, что скоро ты перерастешь эту теорию влечений, как бы твоя ду¬рацкая мужская солидарность не заставляла тебя поддержи¬вать ее, ты ведь всегда, когда не пытаешься поддразнить меня, используешь в разговоре совершенно другую терминологию».«Ну ладно, ладно. Я и впрямь наводил тень на плетень. Истина же, конечно, в том, что в наше время ни один психо¬аналитик-фрейдист вообще не использует такие понятия, как катексис, инстинктивная разрядка и даже либидо. Все это в прошлом. Все это неотъемлемая часть так называемой эконо¬мической теории психической энергии Фрейда (или гидравли¬ческой, если тебе так больше нравится), которая была полно¬стью разрушена в результате совместных усилий Хартманна, Рапапорта и Якобсон в 1950-х годах (Apfelbaum, 1965)».«Подожди-ка. Мне кажется, что эти три автора в своих работах использовали, прежде всего, экономическую модель».«Совершенно верно. И они настолько развили эту теорию, выйдя за пределы работ Фрейда и какой-либо практической полезности, что всем, кроме, конечно, их самих, стало уже понятно, что гидравлическая модель просто не работает. Прак¬тически никто не был способен понять этот катексис племени мумбо-юмбо. Конечно, в свое время все глубокомысленно ки¬вали, но уже следующее поколение аналитиков, и прежде все- го студенты Рапапорта Джордж Клейн (1969), Мертон Джил (1976) и Роберт Холт (1976), стали членораздельно и громог¬ласно утверждать, что данный король - абсолютно голый. Мне всегда казалось забавным то, что Хартманн, Рапапорт и Якобсон прославились как создатели «эго-психологии» , тогда как их действительные действия состояли в том, что они взя¬ли эго-концепцию из самых прогрессивных теоретических ра¬бот Фрейда, вышедших после 1920-х годов, и исказили до неуз¬наваемости, загоняя ее в прокрустово ложе редукционистско¬го теоретизирования на уровне, предшествующем 1900-м го¬дам. Их чисто догматическое развитие слабейшего элемента из наследия Фрейда, являлось, в сущности, тщательнейшим об¬разом замаскированным покушением учеников на мастера: попытка убийства путем имитации, неосознанная издеватель¬ская карикатура, созданная в страхе перед открытой крити¬кой. Настоящими же эго-психологами были такие люди, как Эриксон (1950, 1959) и Велдер (1930, 1967), которые не реши¬лись объявить о своем несогласии с Фрейдом, но которые прак¬тически совсем не использовали его экономическую модель и его научный редукционизм. Они остались верными лучшим идеям Фрейда, которые всегда были близки к практике, осно¬вываясь на клиническом опыте и на синтетической теории Я, то есть на теории понятия, которое в исходной терминологии Фрейда применялось для обозначения эго-концепции (das Ich, что следует переводить как «то самое, конкретное Я» и das Uber Ich, которое следует переводить как «то Я, которое нахо¬дится выше»). Прогрессивный вклад синтетических теорети¬ческих работ Фрейда присутствовал с самого начала, но осо¬бенно отчетливо он стал виден после того, как концепция ли¬бидо была заменена Фрейдом на концепцию Эроса».«Минуточку, что-то это не очень похоже на того Фрейда, которого я знаю. Я и понятия не имела, что Фрейд или кто-либо из его последователей внес сколь-нибудь заметный вклад в развитие концепции Эроса, однако ты рассказываешь об этом так, будто это буквально краеугольный камень его зре¬лой мысли. Кроме того, мне всегда казалось, что ты страстный приверженец теории влечений. А теперь ты мне рассказыва¬ешь, будто Роберт Велдер, который по твоей же оценке является величайшим мыслителем, конечно, после самого Фрейда, этой теорией совершенно не пользовался?»«Нет, ты неправильно меня поняла, зато теперь мне уда¬лось понять, почему же нам с тобой все никак не удается всласть поспорить о теории влечений. Ты путаешь ее с теорией либи¬до. Действительно, изначально эти теории были довольно близ¬ки. Фрейд возвел либидо в ранг концепции, то есть стал рас¬сматривать его как уникальную форму психической энергии, соответствующую сексуальному влечению. Но концепция сек¬суального влечения никогда не основывалась на этой концеп¬ции либидо. Очевидным это стало в 1920-м году, когда Фрейд представил теорию дуального инстинкта. К сексуальному вле¬чению он добавил новую концепцию деструктивно-агрессив¬ного влечения (инстинкта смерти), однако при этом он не доба¬вил новой формы энергии для реализации этого влечения. Хотя официально он и не отказался от концепции либидо, однако гораздо более плодотворная концепция Эроса в значительной степени вытеснила предыдущую. Эрос больше не представлял собой энергетической концепции, а превратился, скорее, в силу или тенденцию, подобную elan vital (жизненному порыву), введенную Бергсоном. Таким образом, был открыт путь к со¬зданию в 1923 году структурной теории Id-Эго-Суперэго (то самое Это, то самое Я и то Я, которое выше) и к революцион¬ному пересмотру Фрейдом теории беспокойства в 1926 году. В результате появления этой новой метапсихологии, основанной на Эросе и на деструктивно-агрессивной потребности, стало гораздо более естественным говорить о потребностях в манере, близкой практическому опыту, поскольку произошло вытес¬нение мотивационных сил за пределы эмоций любви и ненави¬сти».«Однако это не полностью отвечает на мой вопрос относи¬тельно Эроса, но, прежде всего, скажи-ка мне, каково же твое определение потребности и насколько сильно оно отличается от определения Фрейда?»«Фрейд говорил о потребности как о концепции, описыва¬ющей стык психологического и соматического, но его опреде¬ление было слишком расплывчато. Велдер (1960) указал, что реальный смысл термина «потребность» содержится в коннотации использованного Фрейдом исходного немецкого слова Trieb, которым обозначается неодолимо влекущая сила, направ¬ленная на достижение цели и при этом гнездящаяся в физичес¬кой природе человека. Мне хотелось бы задержаться на этом вопросе и дать следующее определение: »Потребность - это могучее влечение, в основе которого лежат общие психобиоло¬гические константы человеческой природы, внешне проявля¬ющиеся в психобиологических особенностях неосознанных фантазий».«Гм. Формулировочка мне что-то напоминает юнговский архетип. Ну а каково же твое определение неосознанной фан¬тазии?»«Неосознанная фантазия - это межличностный, эмоци¬онально окрашенный, целенаправленный сценарий, который активная личность стремится реализовать путем своих целенаправленных действий, не отдавая себе при этом созна¬тельного отчета о мотивации или чувственной подоплеке этих действий. Потребность можно рассматривать как что-то вроде психобиологического шаблона, по которому выстраива¬ется неосознанная фантазия. Именно через потребности осущест¬вляется основная организация человеческой природы. Именно потребностями определяются эмоциональная окраска, мотивационные цели и адаптивное предназначение бессознатель¬ных фантазий и генерируемого этими фантазиями и управля¬емого ими на бессознательном уровне поведения».«Это и впрямь любопытно. И откуда же, разрешите узнать, взялось твое представление о бессознательной фантазии? Уж больно оно похоже на то, что Юнг назвал комплексом».«Это понятие возникло, когда Фрейд (1987 а) пришел к выводу, что его пациенты страдали скорее от подавленных фантазий, чем от подавленных воспоминаний. Он рассматри¬вал неосознанные фантазии как вариации на тему Эдипова комплекса. Более полно это понятие было развито такими те¬оретиками объектных связей, как Мелани Клейн и ее последо¬ватели (1948, 1952, 1957), Фейрберн (1954), а затем Кернберг (1980) и Огден (1990), которые подчеркнули, что внутренний мир стуктурирован в полном соответствии с фантазийными конфигурациями, причем это справедливо не только для Эдипова комплекса, но и для параноидно-шизоидной позиции, и для депрессивной позиции. Лично мне нравятся также и рабо¬ты таких авторов, как Арлов (1963, 1969), Лихтенштейн (1961) и Столлер (1979, 1985), которые посвящены неосознанной фан¬тазии, но мне неизвестно, насколько они согласуются с Юн¬гом. Понимаешь, мне очень стыдно, но не так уж много работ Юнга я прочел с тех пор, как ты прочитала нам свои вступи¬тельные лекции, когда присоединилась к нашей учебной груп¬пе. К тому же я еще никогда не писал о Юнге для Cambridge Companion».«Ну что ты, Элио, не надо. По своему мышлению ты был юнгианцем даже в большей степени, чем я, еще до того, как впервые прочел что-либо из Юнга».«Хотя разве же это моя вина, что входя в контакт со своим внутренним восприятием, я обнаруживаю, что оно довольно похоже на то, о чем как раз и писал Юнг? По крайней мере, обучаясь в институте, известном своей ортодоксальностью, я делал все в полном соответствии с ортодоксальным анализом Фрейда».«Да, конечно, но ведь ты сам говорил, что выбрал этот ин¬ститут именно потому, что хотел быть уверенным в своем от¬личном знании классической теории, прежде чем начинать свой мятеж против нее. Ты отлично понимал, что в итоге неиз¬бежно придешь к мятежу, и хотел, чтобы это был квалифици¬рованный мятеж, не так ли? И именно поэтому твое понима¬ние психоаналитического процесса так сходно с моим, что ты восстал, так же, как это сделал в свое время и Юнг, против ограниченной модели Фрейда. Ты просто не имеешь ни малей¬шего права называть себя ортодоксальным фрейдистом не за¬висимо от того, какое образование ты получил!»«Да, ты права, но только если рассматривать ортодоксаль¬ность в терминах психоанализа 1950-х годов. Но ведь с тех пор в этой области произошли огромные изменения. То определе¬ние потребности и неосознанной фантазии, которое я только что дал тебе, выглядит абсолютно невинным в наше ортодок¬сальное время, хотя аналитики предыдущего поколения лет сорок назад сочли бы его идущим вразрез с принятыми в то время представлениями. Что же касается моей потребности в мятеже, о которой я уже говорил, так это было проявлением моей стервозной анимы, которое я осознал уже только в ре¬зультате более позднего самоанализа».«Ну и как, удалось тебе исправить свою аниму в результа¬те ортодоксального фрейдистского анализа?»«Нет, так я, пожалуй, не сказал бы. Я бы назвал это вхождением в контакт с моим чувством зависти к женствен¬ности и осознанием своего желания быть женщиной. Я осоз¬нал, что моя потребность в мятеже была вынужденной и основывалась на том факте, что осваивание ортодоксального подхода было для меня аналогом принятия на себя роли от¬дающейся женщины».«Ну знаешь ли, Элио. Даже учитывая, что на нашем семи¬наре ты всегда был самым крикливым, я никак не могу согла¬ситься с тем, что ты уже перерос свою инстинктивную потреб¬ность в мятеже или же свой мужской защитный сексизм».«Итак, я все еще не достиг совершенного просветления. Сле¬дуй же за мной!... - сказал приветливо неправильно понятый доктор».«Одновременно с ортодоксальным анализом ты ведь изу¬чал, вероятно, и то, как проводится отречение?»«Да, но я все еще не достиг совершенства в этом вопросе. Серьезно, Полли, я не думаю, чтобы кто-либо смог перерасти свою склонность ощущать себя ведомым или перестать разыг¬рывать в жизни свои неосознанные фантазии. И уж тем более это невозможно, постоянно подвергаясь таким провокациям, какие устраивали мне все вы, участники нашего семинара! Целью психологической интеграции должно быть появление у вас способности к осознанию того, что вами манипулируют, способности засечь себя непосредственно в процессе фантазиро¬вания. Вот тогда вы и сможете осознать, что существует также и другой способ внутреннего бытия, возможность действовать совсем в другой манере, что вы постоянно участвуете в сраже¬нии, пусть даже это сражение действительно ведется против внешнего дракона. Но из этого конечно не следует, что вы долж¬ны немедленно прекратить свою войну с этим драконом. Ты ведь знаешь высказывание Вильяма Блейка: «Без противоре¬чий нет прогресса».«Да, это сказано в «Венчаньи Ада и Небес». А что касается твоего упрямства, то это именно то, что, по моему мнению, так необходимо для нашего «Cambridge Companion», Элио. Зна¬ешь, как сказал Гераклит: «Война - отец всему». И этот афо¬ризм был любимым афоризмом Юнга».«Ха, похоже ты вызываешь меня на дуэль! Ну что ж, если уж я действительно такой последовательный юнгианец, поче¬му же тогда я не уверен в том, понимаю ли я хотя бы его основную терминологию, например что же такое анима? Было время, когда я пытался читать литературу на эту тему, но мне не удалось постичь всей этой мифологии и я решил, что лучше уж пользоваться своим собственным представлением о жен¬ственности. Я понял, что мифология должна каким-то образом выражать наш внутренний опыт, но со мной этот механизм почему-то не срабатывал. Знаешь, что писал Ките о негатив¬ной способности, «когда мужчина способен пребывать в состо¬янии неуверенности, таинственности или в сомнениях, не пы¬таясь в раздражении опереться на факты и рассудок»? Ну так вот, мне кажется, что Юнга иногда можно обвинить в том, что он в раздражении пытается опереться на мифы».«Ну что ж, ведь если в действительности ты находишься в здравом уме, ну разве что самую малость с «небольшой приме¬сью скепсиса» (touche (фр.) - тронутый), то все эти ссылки на мифы различных эпох и культур действительно могут помочь тебе расширить свое восприятие внутреннего опыта. С другой стороны, как мне кажется, Юнг иногда специально нагромож¬дал во множестве ссылки на различные мифы именно для того, чтобы подчеркнуть, а по-возможности, и доказать, что опреде¬ленные виды опыта носят универсальный характер, архетипичны».«Ну ладно. Тогда объясни мне еще разок, что же такое эти архетипы и комплексы?»«Архетипы - это основные организующие формы, выра¬жающие межчеловеческие инстинктивно-эмоциональные реак¬ции, возникающие в результате общения. Эти комплексы пред¬ставляют собой интегрированные конфигурации персональ¬ных образов, идей, ощущений и действий, организующихся вок¬руг архетипов. Я рассматриваю эти комплексы как «affective schemata», то есть в какой-то степени как аналогию тому, что ты только что описал как эмоционально окрашенные сцена¬рии, к которым мы привычно, практически автоматически, обращаемся в своих мечтах и при взаимоотношениях с окру¬жающими. Мы ощущаем их как настроения, фантазии или проекции, а внешне они воспринимаются через симптомы».«Мне это кажется очень похожим на потребности и на неосоз¬нанные фантазии. Неужели Юнг именно так это формулировал?»«Во всяком случае, не думаю, чтобы Юнг стал заметно воз¬ражать против такой формулировки, но все же он делал боль¬ший упор на «образе», на мифическом символе, который осоз¬нается в результате активной работы воображения. Он рас¬сматривал архетип как архаический образ, являющийся эле¬ментом коллективного бессознательного, а комплекс - как нашу индивидуальную версию этого первичного образа, то есть как элемент нашего персонального бессознательного. Но надо иметь в виду, что для Юнга мифологический образ, даже воз¬никающий в форме такой картины как мандала, никогда не являлся просто образом-картиной. Ему были присущи также и все признаки, характерные для потребности, которую ты определяешь как влекущую, чрезвычайно эмоциональную, неосознаваемую фантазию».«Да, то есть что-то вроде эдипова комплекса. Вот уж, не¬сомненно, мифологический образ. Между прочим, не кажется ли тебе, что, возможно, именно рассуждения Фрейда об Эдипе и привели к тому, что Юнг так заинтересовался мифологией?»«Несомненно. Юнгу было всего двадцать пять лет и он как раз заканчивал в 1900 году медицинскую школу, когда он впервые прочитал «Интерпретацию снов», а к серьезному изу¬чению мифологии он приступил только в 1909 году. К этому времени он уже вошел в круг ближайших соратников Фрейда, а в то время все они писали о мифологии.»«А, тогда, наверное, «Миф о рождении героя» Отто Ранка вы¬шел именно в 1909 году. Знаешь, хотя теория эдипова невроза была разработана Фрейдом еще в 1897 году, когда она была изложе¬на в письмах к Флиссу (1897 б), но вплоть до 1910 года он официаль¬но не использовал термина Эдипов комплекс, то есть до того само¬го времени, когда его роман с Юнгом достиг своего пика. Быть может, он решил назвать это комплексом именно в честь Юнга».«Возможно. Тебе, конечно, известно, что в итоге эти два человека разошлись из-за несогласия в интерпретации Эди¬пова комплекса и значения/смысла инцеста».«Нет. Мне известно, что Фрейд писал о расхождении, выз¬ванном тем, что Юнг отрицал центральное значение детской сексуальности ».«Совершенно верно. Юнг придерживался расширенной кон¬цепции либидо, рассматривая его как жизненную энергию, наподобие того как ты описывал концепцию Фрейда, в кото¬рой Эрос рассматривается в качестве жизненной силы. По мнению Юнга эдиповское желание пятилетнего мальчика, на¬ходящегося в потоке инфантильной сексуальности, связано, прежде всего, с его зависимостью от матери и с его желанием обладать матерью ради ее огромной роли в его защите. Это не имеет никакого отношения к подлинному инцесту, это потреб¬ность в заботливой материнской любви и в ощущении безопас¬ности, связанной с этой любовью. Юнг чувствовал, что эта инфантильная зависимость может приобретать сексуальный оттенок только иногда и только значительно позднее, при раз¬витии постпубертатного невротического конфликта. Во взрос¬лых неврозах инцестные импульсы действительно активи¬зируются, что является регрессивным отступлением от дик¬туемой сексуальным желанием необходимости выхода вы¬росшим индивидумом за рамки орбиты родительского влия¬ния. Но Юнг утверждал, что эти инцестные импульсы пред¬ставляют собой не только патологическое отступление в ре¬зультате конфликта, но также и адаптивное «отступление и перегруппировку сил», таким образом, это отступление яв¬ляется совершенно необходимым шагом для разрешения воз¬никшего конфликта. Сравнивая свою позицию с позицией Фрейда, Юнг подчеркивал, что неврозы преследуют не толь¬ко регрессивную сексуальную цель, но и направлены на про¬грессивное развитие, в том числе и на духовное».«Однако идея того, что невротические симптомы направле¬ны на достижение не только регрессивных, но и прогрессив¬ных целей, принадлежит, в сущности, Фрейду. А также и идея о социальном и духовном развитии очень уж напоминает стиль Фрейда. Ты ведь знаешь, что в 1991 году я писал о психоанализе как о философии поиска (quest), который я рассматри¬ваю как с эволюционной, так и с духовной точек зрения. Тео¬рия либидо не укладывается в эту систему, поскольку в теоре¬тических рассуждениях Фрейда всегда присутствовала силь¬ная и одновременно неявная духовная направленность. Это отчетливо проявилось в его концепции Эго и Суперэго».«Нет, Элио, лично я совершенно иначе воспринимаю кон¬цепцию Суперэго. Разве Фрейд не описал его как интернализацию родительских запретов? По моему мнению, Фрейд счи¬тал, что невроз является внешним проявлением конфликта между инстинктом и культурой, в котором на стороне культу¬ры выступает Суперэго; тогда как Юнг рассматривал этот кон¬фликт как неизбежное противоборство входящих в наше Я про¬тивостоящих сил. То есть противоборство не инстинкта с куль¬турой, а инстинкта и духа».«Но ты описываешь лишь один из аспектов Суперэго, кото¬рый ты могла бы назвать «комплексом Суперэго», чтобы отли¬чать его от Я, которое, а качестве архетипа, имеет более высо¬кую организацию. Тебе было бы не вредно почитать работы Велдера (1930, 1960, 1965), посвященные Суперэго, или мою статью о Гамлете (1990), в которой я обсуждаю позицию Вел¬дера. Речь идет об Uber-Ich, неком вышестоящем Я, введенным Фрейдом в результате его размышлений о психотических ил¬люзиях личности о своей подконтрольности, что он рассмат¬ривал как своего рода перцепцию внутреннего самоконтроли¬рующего начала. Затем, дополнив этим понятием связку Я и Эго, он ввел эту составляющую в свою трехэлементную модель души, выступающую в качестве современной альтернативы ра¬циональному/духовному элементу, входящему в платоновскую триаду (рассудок, воля, аппетит) души. Таким образом, рас¬смотрение противоборства инстинкта с культурой в качестве причины невроза действительно приводит к серьезному иска¬жению понимания фрейдовского Суперэго. Ведь вся идея о сущ¬ности Эдипова комплекса состоит в том, что конфликт, свя¬занный с сексуальными и агрессивными устремлениями, при¬сущ самой человеческой природе, а не является всего лишь функцией от уровня духовного развития индивидума. Конеч¬но, Фрейд говорил о столкновениях инстинкта и культуры и об интернализации родительских и культурных запретов, но почему бы тогда кто-либо движимый своим слепым инстинк¬том должен был бы брать на себя заботу об интернализации чего-то такого, что встало ему поперек дороги? Наше «выше¬стоящее Я», является элементом того Я, которое находится в согласии с культурой. И это именно та часть Я, которая пре¬выше всего ценит именно культуру!»«Слушай, Элио, а когда ты в последний раз читал «Разоча¬рования Цивилизации» (Civilization and its Discontents)? 0 чем же по-твоему там идет речь, как не о конфликте между инстинктом и культурой? Ты ведь знаешь, что не только Юнг отвергал теорию Фрейда, рассматривая ее как философию гедо¬низма. Вряд ли ты сможешь отрицать, что Фрейд описывал человека как находящуюся в постоянной погоне за удовольст¬виями инфантильную машину, запрограммированную на немед¬ленное удовлетворение любого своего импульса, если только под давлением враждебного и подавляющего общества ему не приходится отказаться от этого удовлетворения, отсрочить или сублимировать его».«Полли, а когда ты сама в последний раз читала «Разоча¬рования Цивилизации»? Да, я знаю, что там всесторонне рас¬сматривается конфликт между инстинктом и культурой. Но в конце этой работы Фрейд поступил очень по-юнгиански и вос¬пользовался мифом для описания конфликта, лежащего в основе возникновения Суперэго. Это созданный им самим в работе «То¬тем и Табу» (1913) миф об убийстве самого первого отца его сыновьями. Фрейд говорит, что в эту довременную эпоху пер¬вичного воображения еще не существовало индивидуального Суперэго и культурных запретов на убийство отца. И то и другое возникло в то же самое время и возникло из того раска¬яния, которое испытали братья уже после совершения своего поступка. Фрейд однозначно утверждает, что это раскаяние возникло из безусловной врожденной любви сыновей к своему отцу, аналогично тому, как и убийство является следствием их врожденной ненависти к нему, являющейся неотъемлемой частью архаичной амбивалентности. По Фрейду, чувство вины, являющееся фундаментом, на котором основана вся цивилиза¬ция, является выражением той самой амбивалентности, то есть вечной борьбы между инстинктом разрушения и Эросом. Хотя он и не дошел до того, чтобы назвать это конфликтом между инстинктом и духом, однако, практически, это то же самое».«Знаешь, ты, пожалуй, прав, я и позабыла об этой части дискуссии. Пардон! (С самой искренней улыбкой!) И все же, неужели ты будешь отрицать, что по прочтению ты остаешься под ошеломляющим впечатлением о непримиримости оппози¬ции инстинкта и культуры?»«Да, отрицать это невозможно. Именно это ощущение ис¬пытываешь, дочитав «Разочарования Цивилизации». И я объяс¬ню тебе, в чем дело. Данная конкретная книга является отлич¬ным примером собственной амбивалентности Фрейда между его старой теорией либидо и его новой теорией дуального ин¬стинкта. Он мечется между старой моделью и новой, путая формулировки об экономике либидной энергии с дискуссиями на тему Эроса, как будто между ними есть что-то общее. Но фактом является то, что теория либидо основывается на прин¬ципе неизменности, которая является антитезисом понятию Эроса. Теория либидо скорее уж идентична принципу инстин¬кта смерти, входящему в концепцию Нирваны, то есть пред¬ставлению о том, что организм стремится достичь своего ми¬нимального энергетического состояния в результате немедлен¬ной разрядки всей энергии, связанной с его неудовлетворенны¬ми потребностями. Вот и вся твоя фрейдистская философия гедонизма. Эрос же, с другой стороны, относится к фрейдист¬ской философии поиска».«Что же, инстинкт смерти основывается на том же самом принципе, что и теория либидо?!»«Совершенно верно. Фрейд даже где-то признавал, что прин¬цип постоянства и принцип нирваны это, в сущности, одно и то же, но он, однако, никогда не признавал того неудобного для него вывода, что тогда, в сущности, либидо подпадает под статью инстинкта смерти, а не под статью Эроса. Необходимо очень вдумчиво и внимательно читать его работы, чтобы про¬следить, как эта путаница проходит через всю работу «Разо¬чарования Цивилизации» точно также как и через все его ос¬новные работы, даже самые ранние, такие как глава 7 из «Ин¬терпретации снов».«Погоди-ка. Как же он мог смешать эти две модели тогда, когда существовала только одна из них?»«На первом этапе его размышлений путаница происходила между двумя различными смыслами, которые он вкладывал в концепцию либидо, на одной из этих концепций я уже останав¬ливался - это чертова сексуальная энергия, ищущая пути для своей гедонистической разрядки, а вторая концепция, уже бо¬лее коррелированная с практическим жизненным опытом, - это та сила, которая лежит в основе желания, то есть обобщен¬ная сексуальность, позволяющая говорить о любви, практи¬чески не признавая ее, что, в сущности, и является ранней версией концепции Эроса».«Но это, в сущности, идея либидо Юнга».«Воможно, что и так, но ведь Юнг мог позаимствовать эту идею и от Фрейда, просто отфильтровав двусмысленное ис¬пользование Фрейдом этого понятия. Знаешь, мне кажется, что для Фрейда, как и для других великих мыслителей, ха¬рактерно присутствие творческого напряжения между двумя полюсами его мышления: регрессивным полюсом, вблизи ко¬торого он был ограничен семейными отношениями и домини¬рующими культурными установками, с которыми он вырос, и прогрессивным полюсом, позволившим ему внести свой глубо¬ко оригинальный «контркультурный» вклад. Истинное твор¬чество всегда определяется тем, насколько силен прогрессив¬ный «антитезисный» его элемент, необходимый, чтобы преодо¬леть старую парадигму, но при этом в чистом виде творческий процесс никогда не существует. В конце концов, все великие мыслители подобны «Заключенным» (Prisoners) Микеланджело, которые пытаются вырваться из оков ограничивающего их необработанного мрамора, что удается им, однако, лишь час¬тично. Фрейд тоже не исключение».«Ах, Элио, ты такой романтик! Но все же ты должен при¬знать, что тебе самому пришлось отсечь массу необработанно¬го мрамора, чтобы обнаружить в психоанализе Фрейда фило¬софию поиска!»«Да, пожалуй, психоанализ содержит в себе две конфлик¬тующие и при этом комплиментарные философии, одна - фи¬лософия поиска, характерная для Эроса, а другая - эгоистичная, гедонистичная филосифия удовольствия/боли, характер¬ная для теории либидо. Но, в сущности, я пришел к своей идее поиска не в результате чтения Фрейда. В гораздо большей сте¬пени это было связано с моим собственным восприятием прак¬тики психоаналитического процесса, обладая которым я и пе¬речитывал Фрейда и Велдера. Хотя нет, я чуть не позабыл о годах своего обучения в Ортогеник Скул Бруно Беттельгейма (Bruno Bettelheim's Orthogenic School) (Фраттароли, 1992, 1994). Беттельгейм постоянно говорил и писал (1967) о жизни как о чем то вроде поиска, о постоянном желании достичь все более высоких уровней интеграции путем разрешения своих внут¬ренних конфликтов. Первую главу своего «Просвещенного сер¬дца» (The Informed Heart) он озаглавил «Согласованность противоположностей», в которой он намеревался проследить процесс самореализации как составляющую часть непрерыв¬ного процесса психологической интеграции в рамках изначально неразрешимого конфликта».«Но ведь это же идея Юнга. Иногда он называл ее complexio oppositorum (комплексная противоположность), иногда coniuctio oppositorum (конъюктивная противоположность), но при этом он говорил именно о том же самом, что и Беттельгейм».«Может быть и так, но сам Беттельгейм, несомненно, счи¬тал, что эта идея принадлежит Фрейду. Его психоаналитичес¬кое образование носило отчетливо фрейдистский характер, и я думаю, что он плохо был знаком с работами Юнга вплоть до написания им в 1993 году обзоров на книгу Каротенуто о Юнге и на книгу Сабины Шпильрейн. Эриксон тоже фрейдист и у него практически идентичные представления относительно по¬нятия «поиск». Он описывал жизненный цикл как непрерыв¬ную борьбу, ведущуюся с целью приближения к мудрости и добродетели, приближения, происходящего в результате эво¬люционных кризисов, центром которых являются пары про¬тивоположностей: доверие против недоверия, автономность про¬тив сомнения и стыда, инициатива против чувства вины, тру¬долюбие против чувства подчиненности, конкретность против расплывчатости, интимность против изоляции, способность к воспроизводству против стагнации, целостность против отчая¬ния. Мне кажется, что и Беттельгейм и Эриксон позаимствовали свои представления о самореализации у Фрейда, а не у Юнга. Хотя Фрейд никогда и не использовал термина конъюк-тивная оппозиция (coniuctio oppositorum), но его теория двой¬ного инстинкта в значительной степени опирается именно на идею, обозначаемую этим термином. Согласно этой теории конфликтное сочетание Эроса и инстинкта смерти присутствует в каждом элементе психической жизни. Между прочим, Фрейд понимал, что его теория имеет древние философские паралле¬ли, причем не только с Эросом Платона, но и с Эмпидокловой универсальной диалектикой Любви и Борьбы. Мне кажется, что для психоаналитического процесса это что-то вроде архе¬типа межперсональной диалектики. Поэтому подразумевается присутствие философии поиска, выступающей в качестве це¬левой составляющей психоаналитического процесса, при этом в качестве цели выступает интеграция противоположностей, то есть амбивалентных тенденций Любви и Борьбы, происхо¬дящая в результате их непрерывного взаимного диалектичес¬кого перехода. Такова функция Эроса: сведение вместе, интег¬рация, синтез и любовь, в платоновском смысле этого поня¬тия. Поэтому ты имеешь все основания утверждать, что источ¬никами фрейдовской философии поиска являются основы гре¬ческой философии поиска, Эрос из «Симпозиума» Платона и диалектический дуализм из «Любви и Борьбы» Эмпидокла».«Все это очень схоже с духовным источником юнговской философии индивидуализации, в качестве которого выступает Гераклит. Он тоже взял за основу вечную творческую диалек¬тику, в которой борьба противоположностей находит свое раз¬решение в трансцендентальной функции».«В таком случае необходимо признать, что между Юнгом и Фрейдом действительно имеется очень много общего. Вспомни хотя бы известные эпиграммы Фрейда на психоаналитический процесс: «Там где был Id, там Эго быть должно». «Wo Es war, da soil Ich werden». А теперь попытайся правильно перевести эти эпиграммы и получишь: «Где было Это, там Я должно возникнуть.» Если принять «Это» за психобиологичекую неиз¬вестную, за неосознаваемую область желаний, а Я, в его одно¬временной совокупности с вышестоящим Я, принять за интег¬рированное самоотражающееся Я, развивающееся в процессе вечного противоборства с Этим, то разве ты не получишь ту же формулировку, что и у Гераклита? Хотя лично я почерпнул эту идею не у Юнга, но с учетом того, что сказала мне ты, похоже, что эта идея не в меньшей степени принадлежит так¬же и ему».«Нет, сказать так - значит недооценить его вклад! Это было главным делом его жизни и это было начато задолго до того, как он повстречал Фрейда. И именно к этому сводится вся его столь плодотворная концепция индивидуализации. Он рассматривал индивидуализацию как процесс становления аутентично интегрированной личности, проходящий в резуль¬тате синтеза противоположностей в единой личности. Такова работа трансцендентальной функции, о которой он впервые пи¬сал еще где-то в 1916 году и, по моему мнению, это в чем-то аналогично идее Винникотта (1971) о «потенциальном простран¬стве», то есть о сохранении напряженности между противопо¬ложностями до тех пор, пока не возникнет новая перспектива или открытие. И между прочим, именно здесь и проявляется особое понимание Юнгом инцеста. Как и все прочее, Юнг рас¬сматривает индивидуализацию в терминах-символах, исполь¬зуя в данном случае символ-термин внутреннее «бракосочета¬ние» между осознаваемым эго-комплексом и неосознаваемыми комплексами, а именно скрытым я и, прежде всего, анимой или анимусом. И действительно, бракосочетание с собствен¬ной анимой или с анимусом сходно с инцестом, так сказать, с бракосочетанием, происходящим в пределах внутренней (Эди¬повой) семьи. Поэтому, в конечном итоге Юнг пришел к пони¬манию инцестных желаний не как изначально сексуальной, а скорее как духовной жажды индивидуума к обретению внут¬реннего единства, и он стал рассматривать инцест как некий мистический символ процесса индивидуализации».«И именно эта идея индивидуализации и является крае¬угольным камнем психологии Юнга?»«Совершенно верно».«Таким образом, в итоге Юнг практически согласился с Фрейдом, что Эдипов комплекс или, по крайней мере, его от¬носящаяся к инцесту часть, является ключом к пониманию неврозов?»«А вот это уж типично фрейдистский стиль постановки вопроса, когда акцент делается на патологии вместо того, что¬бы сделать его на адаптивной функции. Юнг предпочел бы назвать это ключом, открывающим возможность роста. Но уж что несомненно, так это то, что на протяжении всей своей жизни он был полностью поглощен изучением вопросов, связанных с инцестом. Инцестные образы занимали центральное место в его квазипсихотичных, квазимистических видениях на протя¬жении нескольких лет, последовавших непосредственно за его разрывом с Фрейдом, и в его мистических видениях после сер¬дечного приступа в 1944 году. В его наиболее значимых рабо¬тах, вышедших после 1944 года, программа Юнга состояла, несомненно, в пересмотре Эдипова комплекса в трактовке Фрей¬да, в которой этот комплекс рассматривался в качестве архе¬типа, необходимого для осуществления процесса индивидуа¬лизации. Утверждая это, я прежде всего имею в виду «Психо¬логию Перехода» и его последнюю основополагающую работу «Misterium Ciniunctionis» с подзаголовком «Исследование от¬деления и синтеза психических противоположностей в алхи¬мии». Практически все неясные работы Юнга, посвященные алхимии, которые читатели находят столь странноватыми и удручающими, это работы о символическом инцесте. Хотя, как мы уже говорили, синтез психических противоположнос¬тей действительно имеет место и, при этом, имеет огромное значение не только вунтри, но и вне алхимии, Юнг испытывал огромную потребность произвести ее концептуализацию в ка¬честве алхимического инцестного объединения, произведя в итоге интегрированное Я, аналогично тому, как алхимики стре¬мились произвести золото путем «химического бракосочета¬ния». Он также сконцептуализировал психоаналитическую взаимосвязь как разновидность символически осуществленного инцестного союза, рассматривая этот переход в качестве свое¬образной алхимической корочки, из-под которой может пока¬заться золото индивидуализации».«Однако, имея в виду его взаимоотношения с Сабиной Шпиль-рейн и Тони Вулф, можно сделать вывод, что Юнг с трудом раз¬личал, где же кончается символизм и начинаются реальные сексуальные отношения. Я, будучи фрейдистом, возьмусь утверждать, что этот факт убедительно доказывает то, что Юнг ни¬когда не работал со своим собственным, скрытым от посторон¬них глаз, инфантильным сексуальным Эдиповым комплексом. Вместо этого, он откровенно демонстрировал его, постоянно отрицая при этом, само существование Эдипова комплекса в этом смысле. Не использовал ли Юнг против Фрейда ту идею, что справедливость любой психологической теории ограничива¬ется исключительно персональными рамками самого теоретика. Ну а если применить это, в свою очередь, к нему самому? Не кажется ли тебе, как феминистке, что все эти грандиозные идеи об алхимическом инцестном символизме звучат подозри¬тельно похоже на примитивную рационализацию, на своеоб¬разный выверт эрудита, направленный на оправдание наруше¬ния самим Юнгом, выступающим в качестве терапевта, нео¬сознаваемых границ допустимого?»«Если честно, то именно так. Но ты ведь знаешь, что Юнг и не отрицал инфантильной сексуальной версии Эдипова комплекса. Он всего лишь утверждал, что это является всего лишь регрес¬сивной сексуализацией комплекса, который по самой своей при¬роде не являлся исходно сексуальным, аналогично тому, как счи¬тал и Гейнц Когут. С этой оговоркой он и считал Эдипов комп¬лекс важным и необходимым центром, в котором сфокусированы все данные, необходимые для анализа человека на протяжении первой половины его жизни. И все же, я несомненно согласна, что неадекватное поведение Юнга как психотерапевта и недоста¬ток у него уважения к женщине были обусловлены его плохо проанализированным Эдиповым комплексом, а также его мощ¬ным материнским комплексом и неинтегрированной анимой».«Разве ты не согласна, что его неспособность сладить со своим фрейдовским Эдиповым комплексом не могла не наложить серь¬езного ограничения на тот уровень юнговской индивидуализа¬ции, которого он мог бы достичь?»«Да, конечно, но Юнг никогда и не отрицал того, что ограни¬чен в некоторых отношениях. Вероятно, ты все же согласен с тем, что в теории индивидуализации Юнга является наиболее суще¬ственным. И из того, что некоторые из аспектов этой теории было бы полезно применить к самому Юнгу, вовсе не вытекает неправильность этой теории».«И все же что-то тут не так! Если его теория, как и теория любого другого автора, является отражением его психических дефектов, то в ней, как минимум, должно чего-то не хватать. А что ты скажешь о его антисемитизме?»«Да, это сложный вопрос. В 1989 году Фонд С. Дж. Юнга провел конференцию, посвященную данному вопросу, результа¬том этой конференции явилась публикация сделанных докладов (Мейденбаум и Мартин, 1991). Участники конференции пришли к консенсусу относительно того, что, несмотря на множество при¬меров его незлонаправленных и дружественных отношений со своими друзьями, коллегами и пациентами-евреями, мышление и поступки Юнга действительно носят оттенок антисемитизма, что является отражением его собственного второго я, его религиозного воспитания и извращенного антисемитского кли¬мата, имевшего всеобщее распространение вплоть до Холокоста. Мне кажется, что для Юнга это было чем-то вроде того необрабо¬танного мрамора, от которого он так и не смог освободиться. На конференции возникло также весьма существенное и не нашед¬шее своего разрешения расхождение во мнениях относительно того, нашли ли отражение персональные недостатки Юнга в не¬достатках юнговской теории».«Как же может быть, чтобы они не нашли своего отражения! Как я уже говорил, уж что-то должно быть не так!»«А у Фрейда все в порядке?»«Конечно, нет. Как многократно указывал Юнг, Фрейду не¬доставало оценки духовной значимости практического опыта. Он сам открыто признал в первом разделе «Разочарования Цивили¬зации», что ему никогда не случалось испытывать что-либо подоб¬ное могучему наплыву духовной чувствительности. И это несом¬ненно являлось для него источником неразрешимого невротичес¬кого конфликта. Мне кажется, что духовное очаровывало его, одна¬ко при этом он приходил от него в ужас, и особенно, от его юнговс¬кой оккультной мистическо-психотической версии. Я убежден, что он стал бы возражать против придания его фразе «Там, где было Это, там Я должно возникнуть» того духовного значения, которое было придано ему мною. Лично для меня эти подразумеваемые значе¬ния очевидны, однако Фрейду они показались бы чуждыми. Но при этом, несмотря на все то, что я сказал относительно Эроса и философии покорения, ты несомненно права в том, что Фрейд так и не стал творцом психоаналитической парадигмы. Вот поэтому мне и хотелось бы сказать, что, несмотря на Бетлхейма и Эриксона, тео¬рии Фрейда просто не хватало концепции индивидуализации. Она всегда подразумевалась, она была уже почти видна, но в конце кон¬цов она так и застряла в том самом мраморе. А теперь чего же не хватает в теории Юнга? Концепции потребностей?»«И да и нет. Архетипы несомненно связаны с потребностями, но они не обладают той близостью к жизненному опыту, каким по твоему утверждению обладают потребности. Архетипы, как и потребности, являются носителями мощных эмоций, но в то вре¬мя юнговская идея о мощных эмоциях еще не вполне оформи¬лась. Он утверждал, что эмоции, в отличие от чувств, буквально выводят человека из себя так, как если бы он оказался под вла¬стью другой личности».«Да, таковой и является в действительности диссоциативность. Как же ему удалось понять то чувство беспокойства, кото¬рое возникает при появлении реальной угрозы захвата власти сильной эмоцией?»«Да никак. Юнг и вправду не мог сказать что-либо суще¬ственное относительно беспокойства».«Ну ты и скажешь!! Хотя, может быть, это и было именно то, чего ему и недоставало. Видишь ли, беспокойство, в сущности, было главным занятием в жизни Фрейда, аналогично тому, как индивидуализация была главным занятием Юнга. Поэтому воз¬можно, что мистицизм Юнга был связан с тем, что ему так и не удалось полностью интегрировать свой опыт. Возможно, что при¬чина его постоянно почти психотического отношения к этому вопросу была связана с тем, что для этого требовалось совершить качественный скачок в сторону от того глубокого беспокойства, которое ему не удавалось даже отчетливо осознать. А возможно, что его тревожила собственная деструктивность и, при этом, тревожила даже больше, чем его сексуальность. Он определенно никогда не имел дела с деструктивными проявлениями того Эдипова комплекса, который он реализовывал как путем эксплуатации сво¬их пациентов, так и в результате собственного антисемитизма, причем и тот и другой способ реализации он пытался рациона¬лизировать путем теоретического дискутирования с Фрейдом».«Вполне возможно, но позволь мне сказать, что, рискнув вскрыть недостатки Юнга, применяя для этого фрейдовский ана¬лиз, ты проявил себя в качестве знатока сразу нескольких тео¬рий и доказал, что вполне способен написать на эту тему эссе!»«Вовсе нет! Я всего лишь следовал твоим подсказкам. Поэто¬му не лучше ли тебе самой написать это эссе! Ты ведь уже писала о юнговской психологии Я и ее аналогиях с Суливан, Пиаже и теорией межобъектных связей (Янг-Айзендрат и Холл, 1991)».«Но я не могу написать о Фрейде так, как можешь сделать это ты. Хотя я действительно и думала о том, что возможно те прогрес¬сивные элементы во Фрейде, которые ты, Беттлхейм и Эриксон развили в философию поиска, в действительности, первоначаль¬но проникли в его теорию в результате влияния Юнга. Ведь все они возникли уже после 1920 года, таким образом, Фрейд имел возможность эмоционально переработать свой разрыв с Юнгом и заложить в результате этого основу для последовавшего затем прорыва в своем мышлении. То же самое сделал и Юнг. Года четыре он буквально сходил с ума, переживая свой разрыв с Фрейдом, а закончилось это созданием «Психологических ти¬пов» (1921), то есть той работы, которая положила начало само¬му продуктивному этапу его мышления. Так что, возможно, и Фрейд и Юнг прошли через зеркально отраженные версии одного и того же процесса. Даже несмотря на то, что ни один из них ни в малейшей степени не принял того, что его оппонент создал пос¬ле 1913 года, можно предположить, что каждый из них провел остаток своей жизни, пытаясь интегрировать вклад другого в свою новую усовершенствованную теорию».«Ну вот. Действительно, война - отец всему! Но для муж¬чины основная цель индивидуализации состоит в том, чтобы интегрировать свою аниму, так не следует ли из этого, что Фрейд и Юнг представляли друг для друга воплощения анимы, несмотря на то, что оба они были мужчинами?»«Пожалуй, это возможно. Мужчины стремятся спроециро¬вать свои анимы на максимальное количество других людей, точно так же, как поступают и в своей действительной жизни. И это сочетание харизматического влечения с вынужденным антаго¬низмом совершенно типично для мужской борьбы со своей спро¬ецированной неинтегрированной анимой».«Так вот, именно об этом Героклит и говорил. Но если отец - война, то кто же мать?»«Хм. Наверное, ты думаешь о том же, о чем и я?»«Да, к сожалению. Это Сабина Шпилрейн».«Как, неужели тебя смущает то, что женщина может ока¬заться причиной наиболее плодотворных идей Фрейда и Юнга?»«Нет, ведь эта идея принадлежит Беттелгейму (1983), а мне она просто очень нравится. А вот беспокоит меня как раз Джон Керр (1993), который нечаянно доказал тезис Беттелгейма. Он представил неизвестный ранее материал из «трансформационного журнала» Шпилрейн, а именно написанное ею в далеком 1907 году письмо Юнгу, в котором она высказывает предположение, что мысли¬тельный процесс на протяжении всей жизни человека подчиня¬ется влиянию двух фундаментальных управляющих параметров: степени устойчивости комплексов и инстинкта трансформации, который стремится трансформировать эти комплексы. Затем Шпилрейн оформила эту идею в виде публикации (1912), утверж¬дая, что сексуальная потребность содержит в себе одновременно ин¬стинкт разрушения и инстинкт трансформации. Вот истинный ис¬точник всей психоаналитической философии поиска, как фрей¬довской теории дуального инстинкта, так и юнговской теории индивидуализации! Но Керр не понимает важности этой эволю¬ции, поэтому он не может осознать реального значения идеи Шпилрейн. Его плохо замаскированной целью является дискре¬дитация Юнга, Фрейда и всего психоаналитического метода, которого он, к сожалению, также не понимает. Ему кажется, что до тех пор, пока метод не удастся сформулировать в виде учебни¬ка по интерпретации, воспринимать всерьез этот метод не следу¬ет. Но психоаналитический метод никогда и не сводился к техни¬ке интерпретации! Ведь это метод самоотражающего само¬осознания, опыта проникновения в свой внутренний опыт, в ту связь, в рамках которой неосознаваемое может стать осознавае¬мым с такой отчетливостью, что уже практически ничего и не потребуется для его интерпретации. Но Керр не способен понять этого, равно как и психоаналитического процесса, выступаю¬щего в качестве исследования, проводимого с целью самореали¬зации. Психоанализ представляется ему как что-то вроде герме¬невтического упражнения в теоретической интерпретации. Между прочим, у меня нет ни малейшего желания писать что-либо о герменевтике. Терпеть не могу дрейфовать по океану ссылок исключительно на самого себя, без малейшей надежды увидеть твердый берег того, что имеет отчетливо установившиеся значе¬ния. Вот психоанализ - это не герменевтика, он имеет отчет¬ливое отношение к выражению испытанного с помощью слов».«Вот и расскажи об этом в своем эссе! Послушай, Элио, мне нужен автор для этой главы. Я понимаю, что ты отказываешься сделать что-либо, сходное с тем, как это выглядит по моим пред¬ставлениям, и я вполне терпимо отношусь к этому, но лишь до той поры, пока ты не слишком удаляешься от необходимой мне темы. Поверь мне, я чуть мозги набекрень не свихнула, пытаясь сообразить, кто бы мог написать это эссе, и кроме тебя мне не удалось подыскать никого».Вот так я и попался, мучимый мыслью, что рассматривать мою кандидатуру Полли могла лишь в случае крайней необходи¬мости, но утешающийся тем, что, по ее мнению, никто иной в целом мире не смог бы сделать эту работу. «И вот так женщины всегда поступают с мужчинами» - рассеянно думал я, уступая своей судьбе. «Ну что ж, я сделаю это, хотя и плохо представляю себе что именно, но уж что-нибудь я, наверное, придумаю».

ПРИМЕЧАНИЯ

1. Перенос - это важная концепция, присутствующая как в Юнгианском так и во Фрейдовском психоанализе. Это схема реагирования на другое лицо так, как если бы это лицо имело психологически важное значение с самого детства (при этом, суть состоит в том, что ощуще¬ния, связанные с личностью из прошлого, переносятся на ту лич¬ность, контакт с которой устанавливается в настоящий момент). Кро¬ме того, это схема реагирования на других людей так, как если бы они являлись эмоционально значимой и при этом неосознаваемой ча¬стью самого себя, то есть это схема приписывания другим людям тех чувств, отношений и мотивов, которые действуют внутри нас, но при этом не осознаются нами (суть же этой схемы состоит в том, что ощущения, относящиеся к чему-то внутреннему «переносятся» на кого-либо внешнего), в результате чего мы можем опознать в этом другом то, чего мы не в состоянии опознать и признать в самом себе.

Случай Джоан: подходы школ развития, классической и архетипической

На этих страницах три опытных юнгианских аналитика рассказывают о том, на что они обратили бы внимание, что бы они делали и как они представляют себе курс лечения для «Джоан». Джоан - это псевдоним пациентки. Каждый из ана¬литиков получил описание ее случая и детально ознакомился с ним перед написанием своего отзыва. Каждый получил одно и то же описание, составленное на основе реальных материа¬лов из истории 44-летней пациентки Центра расстройств питания в Ренфрю - частной клиники в Филадельфии. Этот случай, ранее рассматривавшийся на национальной конферен¬ции по расстройствам питания, предоставили нам специалисты Ренфрю.Каждого аналитика попросили рассмотреть эту историю с позиций его (или ее) «школы». Каждый из них является выдающимся представителем своего подхода. Д-р Биби дает описа¬ние с точки зрения классического подхода, Д-р Мак Нили - с точки зрения архетипического и Д-р Гордон - с точки зрения школы развития. Аналитики не консультировались друг с другом по поводу данного случая. Когда вы будете читать их отзывы, вы сможете заметить, как все они выделяют модель, описанную Эндрю Сэмюэлсом во Введении, в которой он обра¬щает внимание на важность таких понятий как архетип, Са¬мость и развитие личности наряду с клиническими аспекта¬ми, касающимися переноса, символического переживания Са¬мости и феноменологии образности в каждой юнгианской шко¬ле. Представленное им описание интерпретативной модели для трех школ аналитической психологии (см. Введение, с. 8-11) способствует лучшему пониманию интерпретаций, даваемых ав¬торами. Следует помнить, что никто из трех аналитиков никогда не встречался с пациенткой и, следовательно, их описания не должны рассматриваться как сравнения реальной терапевтичес- кой практики. Напротив, их целью является иллюстрация раз¬личных подходов к реальному случаю. Помимо некоторых необ¬ходимых инструкций, касающихся того, как следует относиться к данному случаю, нижеследующее является тем самым описа¬нием, которое и получили авторы.

Джоан

Джоан была направлена в Ренфрю ее лечащим врачом, по¬скольку он заподозрил наличие у нее расстройства питания. При поступлении в клинику Джоан весила 144 фунта (65 кг) при росте 5 футов 6 дюймов (169 см). По крайней мере, триж¬ды в день Джоан объедалась, вслед за чем ее рвало.За шесть недель до поступления Джоан находилась в состо¬янии выраженной депрессии и тревоги. Она сказала: «Я бы хотела прыгнуть в реку». Она также рассказала о том, что просыпалась рано утром, полная тревоги. Во время эпизоди¬ческих приступов эмоциональной боли она могла бить себя по голове или животу или кусать свои пальцы.Во время беседы при поступлении Джоан выразила жела¬ние «работать с чувствами, что я набиваю себя». Она описыва¬ла себя как «по-настоящему толстую» и беспокоилась, что муж уйдет от нее, удивляясь, почему он вообще на ней женился. Не так давно у нее актуализировались воспоминания об инцесте с отцом. Она и раньше знала об этом, но прежде никогда всерьез не обращалась к этим переживаниям. Сейчас она хотела вер¬нуться к этому опыту во время лечения. Она также выразила желание есть в меру, покончив со своим пристрастием к пере¬еданию и последующему отрыгиванию пищи, а также улуч¬шить свои отношения с человеком, ставшим ее мужем четыре месяца назад.Джоан живет со своим третьим мужем, Сэмом (все имена, используемые в данном описании, являются псевдонимами), с которым они поженились всего за четыре месяца до ее поступ¬ления в клинику. Сначала они встречались с Сэмом, затем жили вместе в течение двух лет до вступления в брак. В насто¬ящее время они проживали совместно с дочерью Джоан - 26-летней Эми и сыном Сэма - 15-летним Дэвидом. Мать Дэвида умерла от диабета, когда ему было три года. Дэвид является источником конфликта в их браке, поскольку у него пробле¬мы в школе, и он угрожает уйти из дома.Джоан работает полный рабочий день в местном магазине в должности кассира и специалиста по сервировке пищи, где на ней лежит множество обязанностей. В дополнение к своей ра¬боте она недавно организовала женскую группу самопомощи, работающую с расстройствами питания и полна энтузиазма по поводу этой группы. Ее долгосрочная цель - стать консуль¬тантом по работе с людьми, имеющими вредные пристрастия. Она планирует начать свою учебу по окончании лечения.Пока Джоан находилась в Ренфрю, у ее матери (81 год) обнаружилось серьезное заболевание почек. Джоан было труд¬но обсуждать свой гнев на мать за ее неспособность в прошлом защитить дочь от насильника - отца. Мать Джоан некоторое время жила в ее доме, но для Джоан это оказалось таким стрес¬сом, что она посоветовала матери вернуться к себе, хотя ее дом находился достаточно далеко - в другом штате.При поступлении Джоан жаловалась на сильные менстру¬альные кровотечения, происходившие обычно каждые три не¬дели. Хотя у нее и был врач - гинеколог, она не обращалась к нему по этому поводу, объясняя, что считала повод для обра¬щения недостаточно серьезным. Часто, заболев или поранив¬шись, Джоан колебалась, брать ли ей отпуск на работе и стоит ли обращаться за медицинской помощью.В возрасте 18 лет Джоан покинула родительский дом, выйдя замуж в первый раз. В этом браке у нее родилась дочь - Эми. Джоан описывала этот брак как «полный боли и насилия». У Эми была хроническая депрессия, и у нее диагностировали бипо¬лярное расстройство. Через два года Джоан ушла от мужа. Во втором браке у нее родилось еще двое детей: дочь Линн (сейчас 21 год), сын Джек, которому сейчас 17. Второй муж Джоан изнаси¬ловал обеих Эми и Линн, за что Джоан испытывает серьезное чувство вины. «Я бы хотела оказаться способной защитить своих дочерей, но я не заметила даже признаков насилия».Когда Джоан была на пятом месяце, ожидая Джека, она взя¬ла приемного ребенка по имени Джонни в возрасте 16 месяцев, страдавшего церебральным параличом и, в итоге, усыновила его.Ее второй муж вел себя грубо по отношению к ней, изменял ей и однажды бросил семью безо всяких объяснений. Посколь¬ку Джоан не работала и не была готова к такой внезапной утрате, она сразу потеряла все: свой дом и всех своих детей, кроме Линн. В течение года Джоан и Линн жили в приюте. За это время Джоан устроилась на работу официанткой и подго¬товилась к воссоединению со своей семьей.Когда она встретила Сэма, ее нынешнего мужа, она обнару¬жила, что ей чрезвычайно трудно доверять ему, но в итоге все сложилось благополучно.Джоан выросла в четырехкомнатном деревянном доме в сель¬ской местности Арканзаса (США). Она жила с родителями и своей единственной сестрой, бывшей на 11 лет старше. Ее отец был «санитарным инженером», по характеру строгим и эмо¬ционально дистантным. Большую часть времени их пища была скудной, а комфорт - минимальным. Вспоминая, как ее отец, находясь дома, был поглощен ремонтом своего автомобиля, Джоан сказала: «Для него это было важнее, чем мы». Ее мать была «вечно в депрессии» и очень тучной. Джоан вспоминает, что стыдилась своей матери, весившей более 300 фунтов (136 кг).Джоан рассказывает, что отец совершал над ней сексуаль¬ное насилие, начиная с раннего детства. Она обычно спала в одной комнате с отцом и матерью, тогда как ее старшая сестра спала в другой. Отец ласкал ее гениталии по утрам перед ухо¬дом на работу, и когда Джоан пожаловалась матери, та ничего не сделала. Она также вспоминает, что когда они жили в одной комнате, ее принуждали ласкать грудь матери. В целом, Джоан описывает свое детство как «небезопасное и полное страхов».

Джон Биби.

Классический подход.

Первое, о чем бы я себя спросил, рассматривая случай Джоан, это что, по моему мнению, я знаю о пациентке. То есть я дол¬жен понять, каковы мои более или менее сознательные фанта¬зии и ожидания, а затем исследовать их глубже: возможно, мое бессознательное уже что-то сделало с ее появлением на моей психологической сцене. И поскольку я собираюсь высту¬пить психотерапевтом Джоан, я буду искать что-либо в ней, с чем я могу естественным образом установить связь - к чему в ней я могу почувствовать непосредственное тяготение из моего собственного центра.Давайте начнем с общего интереса. Читая историю, я не чувствовал ничего особенного, что выходило бы за пределы общей бесцветности, пока не узнал, что Джоан «работает кас¬сиром и специалистом по сервировке пищи» полный рабочий день. Каким-то образом эта деталь захватила меня. Уже долгое время меня интересуют способы, которыми пища задействова¬на в нашей культуре, и особенно то, как пища может высту¬пать в качестве посредника в межличностной коммуникации. Я очень люблю знакомиться с людьми, которые продают, гото¬вят или сервируют пищу. И я люблю есть, и даже сидеть на диете, поскольку, таким образом, я получаю новый доступ к удовольствию выбора пищи.В классическом подходе аналитик ориентируется на побуж¬дения Самости. То есть он доверяет своей душе обеспечение поступления либидо - энергии, необходимой для установле¬ния связи с клиентом, и отбрасывает соображения о том, что это «нарциссизм» или о том, что считается в таких случаях «надлежащим», позволяя своей фантазии о клиенте свободно развиваться, складываясь в определенный паттерн, который затем уже можно внимательно изучить. Классическая юнгианская традиция анализа переноса разрешает контрперенос¬ной реакции аналитика проявлять себя, «высказываться». Это достигается за счет того, что сначала аналитик позволяет себе переживать спонтанные реакции на пациента и лишь затем подвергает их оценке при самоанализе. Именно такого подхода я и придерживаюсь здесь.То, что у Джоан расстройство питания, поначалу несколь¬ко оттолкнуло меня, но факт, что она работает с пищей, при¬влек мой интерес к ней: возможно, она позитивно оценивает пищу, или, по крайней мере, сможет позитивно отнестись к моему инстинктивному интересу к пище, и это может создать основу для возникновения спонтанной связи между нами - станет своего рода клеем, замешанном на разделяемой тайне, тайном удовольствии и страсти между нами. (С другой сторо¬ны, я считаю эту связь Джоан с пищей потенциально творчес¬кой стороной ее невроза: это ресурс, сопровождающий ее ораль¬ную проблему, целенаправленность, в юнговском смысле этого слова, способная придать смысл ее симптомам.)Меня также затронуло замечание Джоан, сделанное во вре¬мя первичного интервью в больнице, - она выражала жела¬ние «работать с чувством, что я набиваю себя». Мне понрави¬лось, как она пришла к этой метафоре, хотя я и признаю возможность того, что она лишь повторяла произносимое на ее группе самопомощи для лиц с расстройствами питания. Пози¬тивным знаком является также то, что именно она создала эту группу. Тот факт, что она это сделала, отражает наличие у нее внутренних ресурсов перед лицом ее неблагоприятной и рег¬рессивной «оральной» симптоматики.Я думаю, мне нравится энергия Джоан. Я чувствую, что это хороший предвестник для психотерапии. В классическом подходе также важно, чтобы аналитик смог найти что-нибудь, что бы ему нравилось в пациенте, иначе окажется, что в ана¬лизе нет достаточного количества энергии для поддержания в клиенте проявляющейся индивидуальности. В таком случае для клиента будет гораздо лучше и безопаснее если его отпра¬вят к другому аналитику.Для меня, когда я читал историю Джоан, особенным плю¬сом показалось то, что ее воспоминания об инцесте недавно стали для нее более доступными. Классическому аналитику «нравятся» знаки того, что личная самость принимается все¬рьез как что-то, к чему следует относиться с уважением и без насилия - самость с маленькой буквы «с» означает центр целостности, на котором и будет строиться аналитическая терапия для достижения более широкой Самости, для интег¬рации личности. (К этому столь ценимому личностному цен¬тру иногда адресуется психоаналитическая психология са¬мости, которая имеет так много общего с классическим юнгианским подходом, как к «самости, которая знает, что для нее хорошо».) Кажется, чувство самоценности Джоан только что выросло, и ее воображение сейчас работает, гото¬вое обратиться к насилию, испытанному цельностью и ме- шавшему ее существованию в прошлом. Возможно, это явля¬ется отсветом медового месяца после свадьбы с Сэмом.Сэм представляется мне позитивной фигурой для нее. Одна¬ко, когда она говорит, что удивляется, что он вообще женился на ней, я думаю, она выражает этим трудность, испытывае¬мую в принятии того факта, что она достойна заботы другого человека. Говоря классическим юнгианским языком, Сэм, с которым «все сложилось благополучно», представляет, или поднимает, внутри Джоан образ заботливого анимуса, внут¬реннего «мужа» ее жизненных ресурсов. Он может открыть для нее возможности направленной связи с собой с целью луч¬ше о себе заботиться.С этого момента я начинаю относиться с критикой к фанта¬зии, которой я до сих пор просто позволял быть. Меня учили рефлексировать предположения, которые я выдвигаю: такая reflexio является следующим - критическим - шагом в клас¬сическом юнгианском обращении с фантазией контрпереноса, с тем, чтобы избежать неподобающих действий (CW8, p. 117)1. Я отмечаю, что в той фантазии, которой я до сих пор позволял развиваться, Джоан видится мне находящейся в позитивной точке своей жизни после свадьбы с Сэмом. Это дает мне надеж¬ду, что терапия, начатая в такой период, будет более плодо¬творной, чем то предвещала бы долгая история этой дисфунк¬циональной жизни и повторяющегося разочарования в отно¬шениях. Я должен признаться себе, что, обращаясь к позити¬ву, я раскрываю характерное для меня отношение к новой ситуации в терминах юнгианской теории психологических типов. Классический юнгианец не преминул бы заметить, что я подошел к этой истории в соответствии с моей экстраверти-рованной интуитивной природой, обратившись к отдаленной возможности в ущерб более реалистичной фокусировке на огра¬ничениях клиентки, проявляющихся повсюду в фактах ее уны¬лой истории. Тем не менее, я доверяю своей интуиции и чув¬ствую готовность во всеуслышание сказать себе, что вопреки очевидности, такого рода терапия может быть эффективной.Джоан вскоре, однако, предстанет передо мной как реаль¬ный человек. Я думаю о том, до какой степени стоит делиться с ней моими впечатлениями от чтения записей о ней. Обычно я предпочитаю начинать терапию с рассказа пациентке о том, что я о ней знаю. При этом я позволяю проявиться моим соб¬ственным реакциям на то, что я слышал и читал о ее случае. Но следует ли мне говорить Джоан о том, что мне нравится пища или о своем уважении к тому, что кажется мне здоровым в ее браке с Сэмом? Юнг сознательно позволял себе рассказы¬вать некоторым клиентам о своих чувствах, относящихся к ним, уже на первой сессии. Он считал, что делиться своими спонтанными реакциями принципиально важно, поскольку, с его точки зрения, этот процесс направляется самим бессознатель¬ным. «Моя реакция - это единственное, что я как индивиду¬альность могу на законном основании предложить своему пациенту»(С\¥16, р. 5). Таким образом, раннее самораскрытие могло бы помочь мне в установлении отношений переноса с Джоан. Однако даже когда я просто начинаю фантазировать о том, как мне строить отношения с этой новой клиенткой, я начи¬наю осознавать присутствие определенного соблазна в том спо¬собе, каким я представляю столь легкое слияние наших натур в разделяемой нами недвусмысленной устремленности к улуч¬шению ее состояния, как будто возможно, чтобы между нами не было проблем в области терапевтического сотрудничества. Когда я начинаю рассматривать мою начальную фантазию более критично, меня осеняет, насколько моя связь с ней до сих пор имела под собой нарциссическую основу. У меня нет фантазий о том, какой же может быть Джоан на самом деле. Не веду ли я себя уже как инцестуозный отец, который, дол¬жно быть, смотрел на нее почти исключительно сквозь призму своих собственных нужд и предрасположенностей? Я вспоми¬наю, как много времени понадобилось Джоан на то, чтобы поверить Сэму. Я понимаю, что Джоан не поверит мне, если я сделаю ряд жестов, направленных к «слиянию» с ней - даже (или особенно) если вначале она согласиться с ними. Возмож¬но, она будет защищаться от моего экстравертированного энту¬зиазма с помощью учащающихся обескураживающих посла¬ний. И даже если бы я успешно сумел стать хорошим объектом для нее - то есть тем, кого она будет воспринимать как иде¬ально подходящего для того, чтобы способствовать проявле¬нию ее потенциально здоровой стороны, - нет никаких свидетельств в пользу того, что Джоан будет иметь однозначное мнение по поводу слияния с таким хорошим объектом. Учиты¬вая ряд поступков, направленных на самопоражение, описанных в ее истории, я подозреваю, что Джоан может страдать оттого, что я называю «первичной амбивалентностью по отношению к Самости», и я понимаю, что буду способствовать ее амбивалент¬ности по отношению к людям, которые могли бы помочь ей почув¬ствовать себя лучше, если я собираюсь эффективно функциони¬ровать в качестве «объекта Самости» (Вееbе 1988, pp. 97-127).Судя по истории родительского отвержения, насилия и, позднее, самодеструктивных проявлений, можно предположить, что в ее фантазийной жизни она все еще частично идентифи¬цирована с родительскими фигурами, которые не всегда жела¬ли ей лучшего. Поэтому ей будет трудно от всего сердца при¬ветствовать программу собственного исцеления. Более того, даже если она уже решила, что хочет помощи, она будет чув¬ствовать неопределенность по поводу того, сможет ли терапевт, которого она найдет, полностью разделять эту цель. Я знаю, таким образом, что буду подвергаться проверкам, с целью оп¬ределить, способен ли я быть хорошим доктором, не ставящим свои потребности впереди нее.Я также понимаю, что, хотя у Джоан есть цель стать тера¬певтом, и время от времени она будет с удовольствием наблю¬дать, каким образом я выполняю свою работу, она представ¬ляет собой не просто еще одного взрослого ученика-терапевта, способного учиться путем слияния со мной. И хотя я могу долго говорить с ней, инструктируя ее внутреннего терапевта, как я и поступал бы в случае с коллегой, находящимся у меня на супервизии, я думаю, в данном случае такой подход вышел бы мне боком. У нее существует гораздо более фундаменталь¬ная потребность в заботе, как видно из ее истории, которая предполагает покинутость матерью. Я бы не смог взять на себя даже неопределенную роль хорошего отца, не уделяя внима¬ния этой покинутости, иначе после периода согласия с моим руководством, Джоан может впасть в глубокую депрессию.Возможно, она не будет просить об облегчении депрессии на самих терапевтических сессиях, но будет выражать свою потребность косвенно: отменяя встречи или с помощью частых болезней физической природы. Я отметил, что ей трудно пря¬мо просить о помощи. (Она не считала, что ее сильные менст¬руальные кровотечения были достаточно серьезной причи¬ной для посещения врача.) Возможно, будет трудно достичь покинутого ребенка в Джоан. Мне потребуется быть внима¬тельным к тому, чтобы не заключить чересчур откровенного союза с очевидно взрослой частью Джоан, при котором ребе¬нок внутри нее по-прежнему будет голодать и чувствовать себя покинутым. Если я буду игнорировать ребенка, ей при¬дется просить о помощи симптоматическими путями, вклю¬чая, возможно, возврат к суицидальным попыткам, упомя¬нутым в ее истории.Для терапевта, работающего в классической юнгианской традиции, привычка доверять душе в определении отношения к клиенту означает позволение клинической фантазии разви¬вать свое собственное напряжение противоположностей. Если дать проявиться естественной амбивалентности в подходе к ле¬чению, можно избежать опасности одностороннего переноса. С этого момента моя первичная идентификация с хорошим от¬цом спонтанно уступает место материнской тревоге. Это на¬пряжение противоположностей является признаком саморегу¬ляции аналитика, которая будет надежным помощником, если он сам прошел достаточно полный анализ и может чувствовать себя комфортно, позволяя компенсаторной функции бессозна¬тельного делать свою работу, а также если аналитик научился выносить появляющиеся конфликты. Таким образом, даже если начинать так, как сделал я, пытаясь формировать отношение к Джоан поверх ее глубокой материнской проблемы и поощ¬ряя «полет к здоровью», представленный слиянием с прогрес¬сивным отцом-аналитиком, но затем дать развернуться кли¬ническому размышлению, материнская тревога за покинутого ребенка в этом клиенте, в конце концов, выйдет на поверх¬ность в фантазиях терапевта.Обнаружив, что я не думаю о материнской проблеме Джо¬ан, я начал более сознательно фокусироваться на признаках раненого ребенка. Действуя классическим юнгианским спосо¬бом, я сразу увидел перспективное значение - ценность обра¬за ребенка. Не может ли ребенок представлять путь к зрелос- ти, который, как я чувствую, возможен для Джоан? Желание Джоан прыгнуть в реку, ближайшее к рассматриваемой намн архетипической образности, может быть услышано как ее желание вновь проникнуть во внутриутробную среду, быть пере¬рожденной в материнской крови через то, что Юнг называет «путешествием по ночному морю». Возможно, я смогу помочь ей реализовать это стремление в терапии в виде погружения в бессознательное. Это будет означать внимание к ее снам и фан¬тазиям, но не в вербальной манере, что вновь означало бы кон¬такт с ней на недостаточно еще созревшем уровне - с позиции отца и патриархального порядка слов.Здесь я применил классический юнгианский метод ампли¬фикации к высказанному Джоан желанию утопиться, воспри¬нимая эту угрозу как архетипический мотив и рассматривая этот образ менее буквально и более символически как ключ к тому, что может быть необходимо ее душе для исцеления. Но опять же, клиницист во мне вступает в противоречие с «архе-типистом»: я понимаю, что ее погружение в реку, даже взятое в значении крещения в новое рождение, совершится с большей вероятностью, если сначала я позволю Джоан регрессировать, с тем чтобы проявилась ее менее организованная и, возможно, менее вербальная сторона - предтеча трансформации. Мне нуж¬но будет поддерживать ее на том этапе терапии, когда она не сможет много говорить. Мне кажется, что ей может понра¬виться рисовать или, по крайней мере, она захочет увидеть место, где я храню мелки и бумагу, для того, чтобы во время промежуточного периода, пока она будет находиться «под во¬дой» в бессознательном, ей был доступен такой способ комму¬никации. Кроме того, мне не следует ожидать осознавания ею того, что она делает в терапии. Долгое время ей может быть необходимо просто быть там при моем сдержанном присут¬ствии. Недооцененная сила классической юнгианской пози¬ции (продемонстрированная самим Юнгом, который придер¬живался своего качественного психиатрического образования помимо интереса к «религиозному» исцелению с помощью тра¬диционного символизма) заключается в ее способности совме¬щать клинический и символический подходы для выздоровле¬ния пациента.Какой бы процесс ни оказался в итоге наиболее полезным для Джоан, я знаю, что, следуя ему, я должен с уважением относиться к своей собственной природе: классический юнгианский анализ начинается с диалектического процесса, встре¬чи двух душ, каждую из которых необходимо уважать, чтобы результат их взаимообмена был подлинно терапевтическим. Как говорил Юнг, аналитик «настолько же «находится в ана¬лизе», как и пациент» (CW16, p. 72). Для такого экстраверти-рованного аналитика, как я нет иного способа участвовать в периоде материнской регрессии клиента кроме интерактивно¬го. В классическом подходе это может происходить вербально, лицом к лицу, например, слушая рассказ пациентки о деталях ее повседневной жизни: как она пытается оплачивать счета, находит энергию, чтобы содержать дом в чистоте и общается с родственниками. Это классически по-юнгиански - пребывать с пациентами там, где они в данный момент находятся. Если я как терапевт подчиняюсь земной реальности ситуации Джоан и в своих ответах не пытаюсь давать интерпретации, которые побуждали бы ее к более высокому символическому понима¬нию на психологическом уровне, у меня будет шанс попасть в реку исцеления вместе с ней. Там я должен буду следовать течению ее аффектов, по большей части зеркально возвращая их ей и лишь изредка стараясь их высвечивать. Мне нужно будет отвечать ей очень простыми фразами, как-то: «Это осо¬бенно трудно», или «так одиноко», или «это страшно» для того, чтобы перейти реку, которую она в своей суицидальной фантазии представляет как путь, ведущий к окончанию ее хро¬нической дисфории (постоянно пониженное настроение).По мере того, как эта вторая волна моей фантазии о том, какой могла бы быть наша с ней работа, захватывает меня, я начинаю понимать, что пытаюсь добровольно принять на себя роль сопровождающей матери, которой у Джоан никогда не было. И снова я начинаю рефлексировать над тем, что я вообразил. Я понимаю, что, проявив принципиальное согласие следовать вообра¬жаемому желанию Джоан иметь такую мать, я угодил в другую ловушку, вновь ведущую к неудаче принять Джоан как пациент¬ку, но на более тонком уровне, чем была моя предыдущая попытка быть ей хорошим отцом. Невозможно просто залечить раны прошлого, компенсируя их теперь с помощью корректирующего регрес¬сивного опыта. И действительно, я неожиданно чувствую, что Сэм, ее хороший муж, возможно именно это и пытается сделать: мне он кажется человеком, проявляющим материнскую заботу, видящим свою жену сквозь призму диабетов и теперь пытаю¬щимся нести ее сквозь ее амбивалентное отношение к тому, заслу¬живает ли она его помощи. Или, возможно, я просто проецирую на него материнскую роль, в которую боюсь сейчас попасть.В любом случае я понимаю - то, что мне придется делать, - задача более трудная, чем просто быть для Джоан достаточно хорошей матерью. Мне нужно будет помочь ей отгоревать по поводу того, что у нее не было такой матери и, в определенном смысле, никогда не будет, по крайней мере, на той стадии разви¬тия, когда такая мать более всего нужна. Я должен дать ей воз¬можность отгоревать по поводу отсутствия этой столь необходи¬мой матери, а также выразить свой гнев по поводу отсутствия столь же нужного отца.Внезапно я вижу путь (и сейчас этот путь ощущается как единственно возможный) работы с этой раненой женщиной. Я создам для нее пространство, в котором она сможет рассказывать (или не рассказывать) мне о том, что это такое - быть ею, чело¬веком, чьи отец и мать были не способны заботиться о ее нуждах, и в котором она сможет начать делиться своими предложениями о том, какие отец и мать ей нужны. На этом месте я чувствую внезапное освобождение от своих фантазий и готовность непред¬взято слушать душу Джоан. Такое проявление нового отношения из напряжения противоположностей, неполных решений Юнг называл трансцендентной функцией (CWg, pp. 67-91), и именно на эту функцию полагается классический аналитик в уста¬новлении определенного подхода к клиенту. О проявлении транс¬цендентной функции сигнализирует высвобождение творчес¬кой энергии для собственно терапевтической работы.Рано или поздно Джоан расскажет мне сон. Без потребнос¬ти сделать этот сон трансцендентным символическим разреше¬нием всех ее трудностей или важным для углубления ее рег¬рессии к менее сознательному состоянию событием, из которо¬го я затем смогу выращивать ее обратно к большему здоровью. Я, возможно, смогу услышать сон как аутентичное выражение психического отношения Джоан к тому человеку, каким она была, и к возможности того человека, которым она еще может быть. Моей работой будет выслушать этот сон, принять его в себя. Он будет аутентичным видением того, какова же она ре¬альная, в отличие от фантазий, которыми я все равно не смогу заполнить эту лакуну в изложении случая - простого описа¬ния повторяющихся переживаний покинутости и частичных их возмещений, а не аутентичного видения души, которое может исходить только от самого пациента. В классическом юнгианском анализе план лечения диктуется душой пациента. Любое реальное планирование лечения Джоан должно формировать¬ся на основе того, что считают возможным сновидения, и я бы ждал, пока сон не создаст для меня бессознательную роль в ее жизни, которая будет оказывать наибольшее влияние на мое бессознательное отношение к лечению и таким образом повли¬яет на планирование этого процесса. При отсутствии такого сна я могу высказывать только очень приблизительные догад¬ки о том, каким может быть курс лечения для Джоан.Я представляю, что предложил бы Джоан терапию с интен¬сивностью встреч один раз в неделю, объяснив ей, что мой каби¬нет - это то место, куда она может приходить и говорить все, что ей захочется о своей жизни. Возможно, я также расскажу, что у меня нет четко фиксированного способа работы, но что по ходу нашей работы я тоже буду говорить то, что мне захочется, и, в свою очередь, открыт ее комментариям и вопросам о том, что мы делаем на протяжении нашей работы. Я позволил бы ей сесть или на стул прямо передо мной, или на двухместную кушетку, повернутую ко мне под прямым углом. Я полагаю, что она при¬мет сидячее положение. В тот момент я, наверное, не стану показы¬вать ей ящик с бумагой и мелками и не стану говорить о том, что она может лечь на маленькую кушетку, поскольку мне кажется, что подобное поведение с моей стороны могло бы способствовать регрессии, о которой Джоан пока не знает, что она полностью в ее интересах. В равной степени, я не стал бы подчеркивать тот факт, что буду слушать ее сны и фантазии, а также другие комму¬никативные послания и ассоциации, порожденные более созна¬тельно, поскольку это побуждало бы меня делать более интерпретативные комментарии, чем мне бы того хотелось на этой ранней стадии. В целом, я попытаюсь обеспечить этой женщине пространство, в котором она сможет рассказывать мне все, что захочет, а я смогу отвечать, исходя из того, что мне хотелось бы сказать в ответ.Я могу предсказать, что большую часть первого сеанса Джоан будет говорить о своем стыде по поводу того, что она вновь вынуждена искать для себя лечения и что она подозревает, что попросту представляет собой тот случай, когда дочь подобна матери и так же не способна справиться со своей полнотой. И я бы, наверное, сказал, что, похоже, помимо ненависти к себе, у нее также есть большое количество энергии, направляемое на то, чтобы справиться с этой проблемой; и даже, что, види¬мо, это ее задача в настоящее время разрешить многие пробле¬мы, доставшиеся ей от матери. Я попытался бы донести до нее, что способен принять ее ощущение того, что она унаследовала проблему веса, несмотря на то, что на самом деле она не столь толста, как была ее мать. Если бы я почувствовал внутри про¬блеск интереса, я бы, возможно, сказал, что мне знакомо это чувство занятости пищей и что существуют и худшие вещи, ко¬торыми человек может быть занят. Если она спросит меня, что я имею в виду, я скажу, что борьба с пищей может быть твор¬ческой, помимо того, что является патологической проблемой. Я надеюсь таким способом с самого начала создать контекст для продолжения дискуссии, обозначив тем самым, что мой офис может быть местом творческой амбивалентности.Я ожидаю, что Джоан ощутит поддержку в такого рода подходе, и что это позволит ей более ответственно включиться в работу. Полагаю, что лечение будет длиться в течение ряда лет. В начале мне, видимо, нужно будет пройти сквозь многие испытания, касающиеся моей способности принять ее амбива¬лентное отношение к лечению. Большая их часть будет в фор¬ме внезапно отменяемых встреч, за которыми будут следовать более «интегративные» сессии (по модели объедания и после¬дующей чистки). Моим основным откликом будет продолжать «оставаться на месте», принимать спокойно отмены встреч и говорить ей при следующей встрече: «Я думаю, ясно, что вы все еще пытаетесь понять, достаточно ли здесь для вас заботы и поддержки, чтобы вы смогли по-настоящему принять чув¬ства, связанные с терапией, как значимую часть вас».Постепенно, по мере того как она начнет осознавать свою амбивалентность, она станет приходить более регулярно. Тогда, вероятно, появится возможность более специфично определять, как и когда я был для нее подобен неоткликающейся матери или пугающему излишней интимностью, слишком хорошему отцу. Возможно, мне удастся помочь ей признать, как ей приходилось дистанцироваться от меня, когда я, переполненный энтузиазмом, начинал играть роль отца, и как, когда я принимал роль ее более дистантной матери, это вызывало в ней чувство отчаяния от ощущения покинутости. Таким образом, за долгое время мы смо¬жем, надеюсь, «проработать» перенос ранних объектов самости.Я также ожидал бы моментов, когда покажусь ей интерес¬ным по-новому, поскольку именно тогда я буду воплощением того человека, каким она станет, пройдя процесс становления. Осо¬бенно я ждал бы моментов ненапряженной «встречи» между нами, когда я буду чувствовать себя естественно принимаемым в качес¬тве того терапевта, каким я и являюсь, и смогу увидеть ту часть ее, которая нигде в других ситуациях еще не проявлялась. (В такие моменты она может выглядеть как «новое лицо» в кино и я буду переживать уникальное измерение ее личности.) В эти минуты я не побоялся бы смеяться вместе с ней или откликаться с энтузиаз¬мом на ее развивающееся ощущение психологической жизни.Долгое время в этой терапии я не буду знать, проявляю ли я заботу об отраженных потребностях очень молодой, одно-или двухлетней самости или же обеспечиваю эдипальное (и таким образом, эротическое) признание пятилетней самости, которая при этом может чувствовать себя в безопасности, по¬скольку я не завладею ее сексуальным развитием ради удов¬летворения моих собственных потребностей в интимности. Короче говоря, я не буду знать, представал ли я в отношениях переноса как достаточно заинтересованная мать или отец, и я не должен удивляться, если окажется, что я не был ни одним из них, но, скорее, неким переносным подобием брата, товари¬ща-страдальца, наслаждающегося возможностью отойти от трудностей взрослости, а также моделью анимуса, связанного с определенным творческим аспектом ее личности. Ибо в эти моменты мы с Джоан будем испытывать действие Самости в той ее функции, которую Эдвард Эдингер (1973, с.40) назы- вает «органом принятия». Это будут те периоды, когда мы сможем превосходить амбивалентность по отношению к Само¬сти, взамен переживая простую благодарность за возможность быть людьми. Я верю, что именно эти моменты смогут стать клеем, соединяющим воедино нашу многолетнюю работу, в ходе которой весьма вероятны суицидальные периоды, времена, когда я буду ненавидеть ее за упрямство или недостаток дви¬жения и периоды, в которые она будет испытывать презрение к моим ограниченным возможностям понимания и принятия неизбежности ее медленного движения по пути исцеления.Позволять фантазии структурировать планирование лечения, что нормально для классического юнгианского аналитика, неиз¬бежно означает переживать проблему противоположностей и в практических терминах не принимать искусственно сокращен¬ные формы лечения, такие, как, например, краткосрочная тера¬пия или же строгие предписания, гарантирующие глубину, та¬кие, как настаивание на много-раз-в-неделю посещениях с рабо¬той на кушетке. В классическом юнгианском анализе частота сеансов определяется переживанием аналитиком напряжения между «слишком мало» и «слишком много». Возможно, с Джоан я бы не увеличивал частоту сессий, поскольку это нарушило бы баланс между обещанием слишком многого и предложением дос¬таточного количества. Я бы ощущал необходимость выдержи¬вать это напряжение ради того, чтобы работа была достаточно целостной; и таким образом я бы сопротивлялся попыткам фор¬сировать углубление работы. Единственное, что усиливалось бы, это глубина моей готовности делать эту работу и моя доступность для Джоан как человека, который может рассчитывать на мою вовлеченность в ее переживания всякий раз, когда мы встречаем¬ся, независимо от уровня ее дистресса.Юнг говорит (CW16), что доктор «является частью психи¬ческого процесса лечения и таким образом так же подвержен трансформирующим влияниям». Я предчувствую, что мое соб¬ственное отношение к пище станет более сознательным за вре¬мя моей работы с Джоан. Для того чтобы Джоан могла завер¬шить свой анализ со мной, мне понадобится найти в себе про¬странство для исследования моей собственной амбивалентности по отношению к пище, может быть, войти в контакт с той частью меня, которая является довольно подозрительной, контро¬лирующей и пожирающей по отношению к источникам пита¬ния. Такой самоанализ, возможно, освободит Джоан от необхо¬димости нести это бремя за меня в качестве вечной пациентки. Я надеюсь, что Джоан реализует свою цель стать эффек¬тивным консультантом для людей с расстройствами питания. Я представляю Джоан в качестве опоры для ее собственной группы пищевой самопомощи, может быть, даже открываю¬щей свое дело, например, магазин здоровой пищи. Когда она станет менее зависимой от Сэма и, таким образом, в меньшей степени воплощением раненой анимы для него, я представляю, что Сэм в итоге впадет в глубокую депрессию, но Джоан смо¬жет видеть его сквозь эту депрессию, и он начнет устанавли¬вать более сознательную связь со своей нуждающейся частью. Я предсказываю, что к концу лечения она воссоздаст связи со всеми своими детьми и будет ценить свои контакты с ними и обнаружит, что способна быть для них источником питания.

ПРИМЕЧАНИЯ

1. «Reflexio - это обращение внутрь с тем результатом, что вместо инстинктивного действия возникает последовательность производ¬ных содержаний или состояний, которые могут быть названы реф¬лексией или размышлением. Таким образом, вместо компульсивного действия появляется определенная степень свободы и вместо предсказуемости - относительная непредсказуемость последствий воздействия импульса» (CW , pp. 117)

Делдон Маккинли.

Архетипический подход.

Меня попросили показать, как можно применить архетипический подход. Рискуя впасть в сверхупрощение, я бы все же выделил три определенных признака этого подхода, как они проявляются в моей клинической работе. Один из них состоит в том, что я считаю отношения пациента с архетипи¬ческим материалом, выбранным его душой, более важными по сравнению с соображениями переноса. Я не собираюсь прини¬жать существенную ценность близких отношений как имею¬щих решающее значение для трансформации, хочу лишь при¬знать, что терапевтические отношения являются только одной областью из нескольких, в которых можно встретиться с архе¬типами лицом к лицу. Занят ли мой клиент симптомом, борь¬бой, социальным функционированием, снами и т. п., я скло¬нен видеть себя в роли товарища-исследователя или свидетеля до тех пор, пока роль представителя какой-либо сильной фи¬гуры не станет явно на меня проецироваться.Во-вторых, спектр поведения, который я считаю скорее «чело¬веческим» и исходящим из души, чем патологическим, шире соответствующего спектра, принятого у моих коллег, работаю¬щих в неархетипическом подходе. И когда патология очевидна, мое первое побуждение - исследовать и понять значение дан¬ной патологии для индивидуации данного пациента. Меня при¬водят в уныние наблюдения за тем, как быстро в сегодняшней психологической среде предписываются медикаменты, госпи¬тализации и директивы, и приводит в ужас давление, которое даже я чувствую отовсюду: принуждение сделать что-нибудь, чтобы исправить ситуацию, пообещать избавление, разрешить конфликт, найти выход из тупика, снять боль с помощью ка¬кого-либо героического вторжения в естественный процесс, как будто не существует внутренних ресурсов, которые можно по¬ощрять и вдохновлять к жизни в пациенте. Я делаю ставку на мудрость души и веру в то, что внимание к архетипическим процессам в состоянии дистресса поможет душе прийти в рав¬новесие без вооруженной интервенции. Я поощряю концентра¬цию скорее на поиске души, нежели на улучшении состояния.В-третьих, фокусирование на архетипических темах при помощи воображения ведет аналитический процесс сквозь гам¬му возможностей от интенсивных психологических импульсов до наиболее эфирных психических переживаний, без какого-либо заранее определенного порядка или ожидаемых стадий, в соответствии с потоком и направлением, исходящими из души пациента. Теоретически, на пути к зрелости мы проходим опре¬деленные стадии развития, но редко мы как терапевты, нахо¬дясь так близко к миру пациента, видим сквозь стадии роста и интеграции прямо направленную прогрессию; только огляды¬ваясь назад, мы может увидеть, как очевидно несовпадающие и несущественные переживания образуют более широкую кар¬тину. Архетипы проявляются в инстинктивной жизни тела, его отвращениях, тупиковых переживаниях и влечениях, а также в идеях и духовных наклонностях. Мне не хочется от себя накладывать на душу пациента какие-либо возможности и долженствования.Архетипическая психология говорит о «психике» и «душе» с уважением к таинственности человеческой природы, кото¬рую невозможно свести к простым детерминантам. В глубине души скрыты ассоциации, связанные с жизнью и смертью, ведущие за пределы личных историй и соединяющие нас с интен¬сивностью не какого-то отдаленного трансперсонального, а того, что присутствует всегда, - другой стороны всего обыденного. Я представляю, что в аналитическом путешествии нас сопро¬вождает Меркурий, которого Юнг (CW]3, para. 284) обозначил как «архетип индивидуации»; кроме того, я воображаю при¬сутствие богини очага, Гестии, как принципа центрации и заземления, поддерживающего фокус процесса и создающего баланс герметической энергии.Заканчивая абстрактные рассуждения1, давайте поговорим о коагуляции теории в терминах истории Джоан. До некото¬рой степени факт, что у меня на руках есть кусочек истории Джоан, лишает меня своего рода первотолчка, начального вли¬яния, которого я всегда ожидаю от нового пациента. Ради молодых терапевтов, которые, возможно, читают эту работу, я хочу признать, что это ожидание не является вполне комфорт¬ным, поскольку я всегда переживаю состояние тревоги перед встречей с новым пациентом. Тревога может длиться несколь¬ко минут или недель до того момента, пока не произойдет что-то в отношениях между нами. Изначально чувства дискомфор¬та по поводу другого человека не означают, что терапия не получиться, но лишь то, что задействован глубокий личност¬ный материал.Несмотря на беспокойство, я ожидаю первой встречи как исключительного события. Первые впечатления, тщательно собираемые с помощью первичного животного чутья, дают существенную информацию, которая уже вскоре исчезнет за словами и сознательными намерениями. Позднее эти пер¬вые впечатления можно будет сравнить с более поздними дан¬ными с целью отследить бессознательную динамику отноше¬ний и мои теневые проекции - то, что этот другой человек дает мне возможность узнать о моих собственных отброшен¬ных частях.Тот факт, что у нас как читателей есть эта история о Джо¬ан, имеет также определенные преимущества, хотя и отбирает у меня первоначальный феномен целостного впечатления о Джоан, окрашивая встречу предварительной информацией. Только когда я встречу Джоан, я сопоставлю эти впечатления, уже отмеченные другими, с ее физиогномическими особеннос¬тями и моим откликом на ее голос, жесты, позы, глазной кон¬такт, запахи, одежду и украшения т. д., и только когда она. наконец, раскроется, я смогу увидеть, являются ли данные исторические факты существенными и аутентичными.Разница между первой встречей с пациенткой без предва¬рительной информации и встречей с нею в контексте ее исто¬рии является важной, это одна из особенностей, отличающих опыт частной практики от работы в большинстве агентств. Мне лично нравится работать с неоднозначностью и, по воз¬можности, максимальной спонтанностью и не собирать ника¬кой истории на или до первой встречи со взрослыми пациента¬ми. Обычно я даю истории возможность медленно разворачи¬ваться, веря в то, что факты менее важны, чем то, что было сделано с ними внутренним рассказчиком пациента. Мнения аналитиков расходятся по этому вопросу, и здесь каждый дол¬жен найти для себя собственную зону комфорта.Еще одна особенность первой встречи: человек, направив¬ший ко мне пациента, играет важную эмоциональную роль. Пациент переносит свои представления о терапевтическом при¬еме на первый профессиональный контакт. В зависимости от того, виделся ли ему тот первый человек, к которому он обра¬тился, спасителем, исповедником, судьей, целителем, родите¬лем или слугой, наложение реальной встречи и образа тера¬пии у пациента сильно окрашивает начало работы. Иногда возникает настолько сильная привязанность пациента к про¬фессионалу, встретившемуся ему первым, что страх и горе, вызванные расставанием, вынуждают заняться этими чувства¬ми в первую очередь, прежде чем можно будет иметь дело с чем-либо еще.Все это имеет отношение к Джоан. Каковы были представ¬ления о терапии у врача, направившего Джоан ко мне, и како¬ва ее привязанность к этому врачу? Каков ее образ психотера¬пии и что она ожидает от меня и от себя? Буду ли я работать с ней во время ее госпитализации и смогу ли я продолжать видеться с ней после выписки, или тогда ей придется найти другого терапевта? Для Джоан выписка из больницы с внутри¬утробным содержанием там 24 часа в сутки может повлечь за собой период горя и тревоги по поводу разделения, к которому добавится опыт потери первого терапевта. Существуют такие непродуманные правила лечения, когда патронаж после лече¬ния в клинике является достаточно беглым и не учитывает подобную динамику. Пациенты тогда переживают чувство покинутости. В любом случае, я бы рекомендовал интенсив¬ную работу с Джоан после выписки, включая долгосрочную терапию, даже если лечение в клинике будет успешным.Прежде чем давать рекомендации, однако, позвольте мне поделиться своими первоначальными реакциями на вербаль¬ный портрет Джоан. Мое первое впечатление таково, что Джо¬ан обладает таким твердым духом и надеждой, что я чувствую себя полностью на ее стороне, желая ей лучшего. После дли¬тельных переживаний боли и неудач она актуализирует свою надежду вместе с новой попыткой излечения, новым браком, новой карьерой. Я уважаю устойчивую направленность Джо¬ан к жизни, к Эросу, которую она проявляет, беря на себя инициативу в создании группы самопомощи, желая заботить¬ся о других, продолжая надеяться на лучшее, хотя и пережи¬вая временами чувство безнадежности и суицидальные жела¬ния. Я ожидаю встретить сильную, земную женщину, полную витальности. Большая часть этой энергии, вероятно, находит¬ся за границами осознавания и может сильно отличаться от ее самовосприятия. Если она способна избрать долгосрочную тера¬пию, мой позитивный отклик внесет свой вклад в нашу рабо¬ту. Однако, будучи контрпереносным отношением, это пози¬тивное чувство должно быть объективировано. Я не могу поз¬волить своему уважению и восхищению окрашивать нашу работу целиком, ибо это может дать ей фальшивое чувство безопасности и впечатление моей манипулятивности и снисхо¬дительности. Кроме того, я не хочу создавать у нее ненужную зависимость от меня или ожидать от нее слишком многого слишком скоро, или скрытым образом пообещать ей слишком много, или оказаться слепым к ее более темным аспектам.Что касается темного, интересно, что привлекает ее в «прыж¬ке в реку», - трансформирующем образе совсем другого каче¬ства, чем, скажем, самоповешение или разрывание себя на куски. Столь ли она горяча и податлива, что нуждается в по¬гружении в воду, чтобы остыть и затвердеть, или же она хочет раствориться, слившись с большей, чем она, и текучей суб¬станцией, быть проглоченной, вернуться к состоянию содер¬жания внутри нечто большего? Возможно, мне удастся погру¬зиться с ней, используя комбинацию любопытства и сострада¬ния, чтобы узнать, каковы ее фантазии о трансформации, уви¬деть, какие существенные компоненты Джоан смогут выжить после растворения. Образ Джоан, относящийся к алхимичес¬кому процессу solutio, заслуживает серьезного внимания. Фан¬тазия смерти от воды по воле эго несет в себе желание обновле¬ния, исходящее от Самости, желание духовного крещения. В анализе мы будем исследовать это желание вместо того, чтобы отнестись к нему просто как к «не более чем» суицидальному импульсу2. Но существует опасность слишком приблизиться к Джоан! Позволит ли она мне сотрудничать с ней в этом иссле¬довании? Не проглотит ли она меня и не отрыгнет ли затем с отвращением?Вслед за первоначальными впечатлениями встает множе¬ство подобных вопросов, ответы на которые я надеюсь полу¬чить, если Джоан будет мне доверять. Я принимаю свое любо¬пытство как свидетельство того, что ее история тронула меня, но я воздержусь от задавания этих вопросов. Обычно я буду позволять Джоан самой решать, что мы будем обсуждать и в каком порядке. Когда контекст избран, я могу становиться более активным, пробуждая большее количество ассоциаций, развивая и амплифицируя какие-то темы, отмечая непоследо¬вательности и так далее, но я хочу прояснить с самого начала работы, что пациентка берет на себя первичную ответствен¬ность за содержание, обсуждаемое в терапии, если она на это способна.Тем временем, эти вопросы обступают меня. Будет ли Джо¬ан отвергать меня, как она отвергает своего нового мужа (с помощью проективной идентификации, то есть побуждая его оставить ее)? Есть ли в Джоан что-либо слишком опасное, что¬бы она могла рискнуть возложить это на тех, кого она любит? Принцип фемининности, похоже, живо присутствует в Джоан во всей своей первичной амбивалентности, не переработанный в более гармоничный образ себя (такой, как питающая мать, артистический медиум, секс-богиня, преданная жена, вдохновительница и т. д.) Не носит ли она под своим теплым земным покрывалом горюющего сына своего мужа, или не радуется ли ее бессознательный садизм уязвимости молодого мужчины? Как показывает синдром булимии, потребности вбирать в себя и исключать из себя противоречиво сосуще¬ствуют в ней - тема, которая, кажется, присутствует у нее со времен борьбы за выживание в голодной родительской семье.Я чувствую любопытство по поводу этой ранней семейной жизни и тайн, совершавшихся в тех маленьких спальнях ее младенчества и детства. Что было дано и что получено от мол¬чаливых, фрустрированных родителей, неспособных утолить голод друг друга? Какие силы удерживали вместе родителей Джоан, заставляли ее отца каждый день вставать и уходить на тяжелую работу, а мать оставаться в живых восемьдесят с лишним лет? Я хочу знать также и историю матери. Когда она пыталась получить какое-то удовлетворение от ребенка, было ли это вызвано отчаянным желанием прикосновения? Если мы рассмотрим наши фантазии и культурные мифы правдиво, мы не сможем отрицать чувственное удовольствие, получаемое от близости детского тела; не отрицание удерживает взрослых от сексуальной эксплуатации детей ради такого удовольствия, но способность сдерживать и перенаправлять такие желания. Что мешало этим родителям управлять своей сексуальностью? Какие тревоги были затоплены шариками материнского жира, и почему мужчина не утешал ее в этих тревогах? Мужчина, изливая все свое внимание на машину, избегал какого-то су¬щественного контакта со своими женщинами в дневное время. Машина предсказуема, не будет истекать кровью, набирать вес, убегать, настаивать или заливаться слезами, сможет твер¬до перенести его руководство и попытки мастерить. У нас есть картина этой четы, очевидно пойманной в ловушку взаимного разочарования и отдаления, жизненной задачей которой было послать в мир двух явно подающих надежды девочек. Почему двое взрослых не могли спать вместе и дарить друг другу чув¬ство комфорта, наслаждаться близостью, уделять друг другу внимание? Боялись ли они появления новых детей? Испыты¬вали ли фрустрацию от какой-то сексуальной неадекватнос¬ти? Боялся ли один из них или оба, что их интимность будет увидена и о ней узнают? Был ли для них опыт естественного раздражения и злости друг на друга в повседневной жизни слишком пугающим? Мешали ли им семейные мифы и духи предков в виде искалеченных образов себя и необоснованных ограничений?Мы можем только строить версии о том, что было не так в маленьком доме, который мог бы быть наполнен человечес¬ким теплом и смехом, но вместо этого склонился в темную сторону - к секретности, испуганности, извращенности и страху. Я пытаюсь представить атмосферу в этом маленьком доме и реакцию Джоан на эту атмосферу. Я делаю это, пос¬кольку это интересно, и я чувствую любопытство, но также и потому, что эта информация пригодится, когда Джоан неиз¬бежно станет пытаться воссоздавать эту атмосферу в наших отношениях, как то делает одна из ее частей в отношениях с Сэмом. Мне кажется, что в этом доме пусто и печально, но путаница в нашей профессиональной среде по поводу инцеста и фальшивых воспоминаний напоминает о том, насколько осторожными следует быть, позволяя пациентке делиться сво¬ими интерпретациями по поводу ее ранней жизни, а не предпо¬лагать заранее, как это было, с помощью направленных воп¬росов или заключений.Жизнь в ограниченном мире, которую вели эти четверо, должна была сыграть существенную роль в придании формы образам Джоан и ее ожиданиям от жизни, мужчин, материн¬ства. Однако не этим определялось, кем станет Джоан, поскольку ее душа сама делала свои выборы и выражала свои склоннос¬ти. Она оказалась способна получить от этого мира некоторое существенное удовлетворение, связанное с телом, чьи желания интимности и воспроизводства вытолкнули ее из дома в бога¬тую переживаниями жизнь. Я думаю о том, что фемининный принцип в ней давал ей толчки к таким инстинктивным инте¬ресам, как, например, наслаждение эмоциональной близостью, ощущение себя в паре с мужчиной, сотворение ребенка, по¬рождение какого-нибудь плодотворного проекта, внесение вкла¬да в общественные или эстетические предприятия. И я пред¬ставляю, что маскулинный принцип в ней поощрял включе¬ние в мир, способствуя тому, чтобы эти интересы стали четки¬ми и смогли проявиться за пределами фантазийного плана. В восемнадцать лет Джоан демонстрирует, что ее маскулинный принцип, или анимус, обладает достаточной движущей силой, чтобы утвердить ее независимость от родителей и найти парт¬нера, способного помочь ей расширить ее образ маскулинности и отделить его от отцовского комплекса. К сожалению, как это часто бывает у женщин с недостатком здорового позитив¬ного опыта отца, который поощрял бы в своей дочери любовь к себе и способность к суждению, она ушла не с тем, чтобы стать самодостаточной, но чтобы попадать в различные ситуа¬ции зависимости, возможно, проецируя хорошего и сильного отца на своего молодого мужа.Ее первые два выбора партнеров отражают недостаток у нее способности к суждению и бессознательное притяжение к осо¬бого рода опасной атмосфере, оставленной ею позади. Только сейчас, в середине жизни, Джоан кажется приобрела (не бла- годаря ранней подготовке и положительным моделям, но пу¬тем переживаний, испытаний, ошибок и страдания) ту внут¬реннюю силу, которую я считаю маскулинной: силу утверж¬дать свой выбор, строить реалистичные планы, критиковать и быть способной отстраняться от неверных суждений, искать и продумывать получение полезного опыта, вместо того, чтобы позволять себе следовать только желаниям сердца и интуитив¬ным выборам. Эти функции начинают уравновешивать ее силь¬ную фемининную потребность в поддержке и питании, привя¬занности и эмоциональной насыщенности. Возможно, Джоан теперь более способна интернализировать напряжение между тем, что привлекает ее в мужчине изначально и что оказыва¬ется полезным для нее при долговременной оценке; и, может быть, она теперь более способна разрешать это напряжение на интрапсихическом уровне, вместо разыгрывания его в отноше¬ниях с реальными мужчинами. Мне следует добавить, что не все архетипические психологи находят тендерное деление пси¬хологических функций полезным. Некоторые юнгианцы в раз¬личных школах считают, что концепции анимы-анимуса яв¬ляются скорее разрушительными, чем полезными по причи¬нам, освещение которых не входит здесь в мои планы. Но для меня концепция фемининного и маскулинного принципов яв¬ляется ценной, ибо помогает мне организовывать мое восприя¬тие личности.Возможно, к данному периоду жизни Джоан уже прибрела некоторые здоровые качества анимуса, но в молодом взрослом возрасте ее жизнь была более окрашена материнским комп¬лексом, ибо она жила среди различных забот с ощущением зависимости, пересиливавшим ее способности к различению личностных характеристик ее мужей, или к нахождению ниши в мире работы и независимости, или к развитию ее ума и талантов. Представьте себе двадцативосьмилетнюю беремен¬ную женщину с двумя маленькими детьми и мужем - источ¬ником беспокойства, берущую на воспитание четвертого ре¬бенка - инвалида. Что она пыталась таким образом сделать? Я могу только предположить, что это было что-то физически соотносимое с весом более 300 фунтов, выражавшее что-то по¬добное голоду ее матери... питание и поддержка, выходящие из- под контроля, питание и поддержка, становящиеся настолько избыточными, что неизбежно должен произойти срыв, и тогда проступает другая сторона: она теряет их полностью и стано¬вится беспомощной жертвой. У нее отбирают детей и она дол¬жна теперь зависеть от государства в поддержании себя и од¬ного ребенка. Такие сильные инстинкты питания говорят о творческой энергии, которая, будучи подчиненной процессам рефлексии, способна служить поддержке и удовлетворению Джоан и тех, с кем она общается.История Джоан порождает так много образов неутолимо¬го голода, что я задумываюсь о том, как я буду реагировать на эту стимуляцию с течением времени. Уверен, что могу ожидать, в дополнение к моему изначальному восхищению ее героизмом, контрпереносной реакции, связанной с корм¬лением грудью. Будет ли она выражаться в форме потребно¬сти проявлять заботу или в форме тенденции к скупому воз¬держанию от нее, - это предстоит выяснить. Мне нужно будет отслеживать обе эти реакции, а также приглашение от Джоан выступить ее противником, воплотив все плохое, что было связано с мужчинами в ее жизни. Сейчас, когда у нее есть поддержка со стороны мужа и терапевта, я полагаю, она будет ощущать себя в достаточной безопасности, чтобы дать мне почувствовать ее новые потребности, а также не¬удовлетворенную потребность в том, чтобы мать встала на ее сторону против принципа эксплуатации (воспринимался ли он тогда как исходящий от матери или от отца, сейчас он определенно укоренился в ее собственной структуре харак¬тера). Хотя она оказалась достаточно сильной, чтобы из¬влечь себя из двух неудачных браков, похоже, она не встре¬чала агрессию своих мужей во всеоружии. Сейчас она встре¬тила Сэма уже с большим ощущением самоопределенности, хотя, похоже, это ее пугает. Я хочу дать ей возможность прочувство¬вать силу ее потребности сделать мать своей спасительницей, без необходимости проигрывать это с последней и ненужного продления жизненности и реальности этого образа. Я пред¬ставляю, как буду сдерживать и постоянно контролировать голодающего, пожирающего и эксплуатирующего родителя, в то время как сакральное пространство терапевтического сосуда будет творить возможность того, чтобы в Джоан смогла расцвести щедрая и цельная мать.Такое изобилие пищеварительных образов требует качества вечности, которое позволило бы всем необходимым функциям интроекции и усвоения развиться и созреть в естественном для них ритме. В идеале я бы хотел проводить с Джоан неогра¬ниченное количество времени, поскольку мой опыт работы с такими фундаментальными противоречиями, какие существуют в ее жизни, говорит о том, что, несмотря на хорошую мотива¬цию, перемены происходят очень медленно и понемногу. На уровне пищеварительной системы мы встречаем примитивных монстров мозгового ствола и базовых клеточных структур, где инсайт оказывается довольно бесполезным, так что одна и та же почва должна вновь и вновь отвоевываться у коварной мон-строобразной жадности. Я имею в виду, что одни и те же темы и инциденты должны обсуждаться снова и снова, должны вы¬ражаться одни и те же аффекты, обнаруживаться одни и те же непонимания в отношениях с терапевтом. Я надеюсь встре¬чаться с ней каждый день, пока она будет находиться в клини¬ке, до тех пор, пока мы не сможем сдержать и уменьшить ее суицидальную потребность. Затем, после выписки, я бы пред¬почел видеть ее от одного до трех раз в неделю на протяжении нескольких лет. И если ее сила и мотивация подтвердят мои первоначальные ожидания, с таким графиком я бы дал благо¬приятный прогноз.При определенных обстоятельствах она, возможно, не смо¬жет платить стандартную цену, и это нам нужно будет основа¬тельно обсудить, поскольку разработка приемлемого финансо¬вого контракта является существенным фактором в терапевти¬ческом процессе, подготавливая сцену для развития отноше¬ний взрослый-взрослый, где в то же время позволено стано¬виться инфантильным и регрессировать. В ее случае финансо¬вый вопрос может провоцировать впадение в комплекс мате¬ринства и голодания, когда один из нас будет испытывать деп-ривацию, если мы не проясним финансовых отношений зара¬нее. Я хочу, чтобы Джоан рассматривала нашу работу как ценную и взаимополезную, требующую от нее вклада энергии, финансово и эмоционально, на что я буду отвечать аналогичным вкладом психологической выдержки и надежности и, в идеале, определенной мудрости знаний о душе, которые будут ей полезны. Если мы не сможем создать такой вневременной материнский мир, в котором она будет иметь частый и надеж¬ный доступ к безопасному, всепозволяющему терапевтическо¬му сеттингу, то я буду более осторожен в прогнозировании существенных перемен. В таком случае я бы рекомендовал Джоан создать свою собственную сильную систему поддержки. Например, ее группу самопомощи, образовательную програм¬му с доступом к консультантам колледжа, или, может быть, двенадцатишаговую программу, или краткое брачное или се¬мейное консультирование с периодическими встречами со мной или кем-то другим с целью поддержания в ней интереса к смыслу ее проблем. В идеале продолжительность этих встреч должна быть такой, как мы оба сочтем нужным.Но предположим, что неограниченная длительность лече¬ния возможна. Я не знаю другой замены для того особого типа рефлексии, который возможен только при интимной поддерж¬ке, создаваемой устойчивым контактом. Любому, кто терапев¬тически испытал это, знакомы эти неописуемые моменты транс¬формации. Трансформативные события (которые я могу на¬звать лишь «моментами», хотя в них могут быть представлены годы) содержат в себе интеграцию, которую проще всего пере¬вести в образы - химические образы, такие как сгущение соуса или сплавка металлов или момент кристаллизации; физические образы, такие как установление координации при обучении управлению машиной или гончарным кругом; мен¬тальные образы, такие как улавливание смысла, стоящего за формулой, или автоматизация навыков владения иностран¬ным языком. Нечто подобное происходит в терапии, когда до¬стигается точка готовности, но это не происходит за одну ночь. Это не вспышка инсайта или прорыв, или пиковое пережива¬ние, но нечто спокойное и терпеливое. У меня как терапевта есть собственный образ того, как этому способствовать. Он состоит в следовании «ага-реакциям», отражающим мобиль¬ность и увлеченность Меркурия, в то же время оставаясь твер¬до сидящим у теплого очага Гестии, где все вспышки света ведут к целостному состоянию покоя.По теории Юнга, язык, которым следует владеть, - это коммуникация между сознательным эго и его архетипическим источником в Самости, архетипе целостности, являющимся окружностью, источником и силой для живого существа и про¬являющимся как переживание содержания внутри чего-то, цен-трации и направления. Естественная адаптация к обществу требует выработки защит, которые невозможно сознательно ощутить и быстро снять, защит, препятствующих тому, чтобы эго могло осознавать архетипический источник, и вынуждаю¬щих нас искать целостности в мире сознательных событий. Комплексы, находящиеся за пределами сознательной сферы влияния эго, однако, поддерживают свою нуминозную связь с Самостью, и именно поэтому они имеют над нами такую власть и не могут контролироваться с помощью силы воли эго. Тера¬пии, которые полагаются на силу эго, как это делают все крат¬косрочные и когнитивные терапии, игнорируют этот факт, лежащий в основе глубинной психологии. Пациенты могут принимать предположения и интерпретации из желания здо¬ровья, но, в конце концов, эти соображения вновь поглощают¬ся доминирующими комплексами, и так будет до тех пор, пока не будут установлены диалектические отношения с комплек¬сом, которые позволят ему быть более или менее комфортно включенным в эго-сознание. Расстройства питания отражают комплексы, доминирующие над эго, и часто их невозможно сдержать только с помощью силы воли. С раскрытием архети-пического источника комплекса мы надеемся обнаружить ключ к трансформации. Какие боги или демоны в пациенте управ¬ляют чувством голода, кто представлен в пище, перед которой невозможно устоять, кто удерживает чувство безопасности, сытости и исполнения? Что компенсируется и что избегается?В краткосрочных терапиях пациент и терапевт не остаются в отношениях достаточно долго для того, чтобы выйти к про¬блемам доверия, которые неизбежно возникают в любых дли¬тельных отношениях и отражают способность автономных ком¬плексов подрывать нашу любовь и решительность. Медовый месяц полного доверия, в конце концов, должен уступить ме¬сто сомнению, и тогда начинается процесс трансформации. Ро¬мантические отношения спотыкаются на этом месте, и на пер- вый план выступают подлинные краски личности. Так же проис¬ходит и в терапии: труднейшая и потенциально наиболее про¬дуктивная работа начинается, когда пациент начинает ставить под сомнение ценность этой работы или целостность терапевта.Давайте предположим, что Джоан решила участвовать в неограниченной по срокам психотерапии. В дополнение к моим первым впечатлениям, мне захочется постараться прояснить, как она воспринимает ситуацию в данный момент. Какие чув¬ства она лучше всего осознает? Что привлекает ее внимание и аффект? Способна ли она символически мыслить и способна ли она символически чувствовать? Первое требует интеллек¬туальной способности к абстрагированию сущности или уни¬версального качества из конкретного события и, очевидно, яв¬ляется минимальным требованием для прохождения глубин¬ной психотерапии. Способность символически чувствовать туманна: это способность удерживать в доступной части души удовлетворяющий образ, который позволяет человеку отсро¬чить импульсивное, непосредственное удовлетворение его на¬пряжений и желаний. Это ценное качество, но оно не является обязательным для глубинной психотерапии. Действительно, часто свои надежды на успешную психотерапию мы связываем с тем, что какие-либо слабые или отсутствующие способности проявятся и принесут свои плоды. Психика включает в себя не только ментальные содержания и визуальные образы, но так¬же физиологические и трансцендентные содержания и пере¬живания на краю сознания (которые Юнг называл психоидными событиями) на уровне инстинктивных или духовных осознаний. Воображение является не только визуальным, но также кинестетическим и слуховым.Фрейдисты, неофрейдисты и неоюнгианские теоретики боль¬шое внимание уделяют развитию младенца, пытаясь понять, как эта способность к символическому удовлетворению стано¬вится частью психологических орудий человека, поскольку вся общественная жизнь зависит от способности большинства членов сообщества отстрачивать психологическое удовлетво¬рение с помощью символизма. Младенец, успешно научившийся заменять несовершенную и непостоянную мать переходным объектом, приобрел один из магических инструментов, кото- рыи в дальнейшем сделает возможным путь индивидуации. Однако пациенты, ищущие индивидуации, часто приходят к нам, не имея развитой способности к символизирующему чув¬ству - того инструмента или способности, который позволит им учитывать и объективировать их эмоциональные потреб¬ности. В таких случаях мы надеемся воссоздать в терапевти¬ческом сосуде архетипический контекст, где сможет произой¬ти прыжок доверия, который позволит относительно недиффе¬ренцированной психике предвосхищать и ожидать удовлетво¬рения, обладая определенной степенью рефлексии. Эта тема встречается в бесчисленных сказках в форме замысловатого путешествия героя или героини в поисках спокойствия и са¬модостаточности, длящегося до тех пор, пока не наступит бла¬гоприятный момент для нужного действия.Я предсказываю, что Джоан долго будет оставаться в не¬символическом материнском мире и ей будет сложно перево¬дить симптомы на уровень психологических значений. Однако она привнесет живительную энергию в свою работу, которая постепенно будет становиться более символической и откры¬той для творческого использования бессознательного материа¬ла. Если она будет помнить сны, сможет научиться работать в режиме активного воображения, вкладывать свои чувства в символические процессы - воображение, танец, написание чего-либо или переложение на язык музыки, то эти психичес¬кие каналы станут ритуалами, способными переводить мифи¬ческий мир в значимые эмоциональные события повседневной жизни и обычных отношений. Будучи пропитанными смыс¬лом и ощущением первичного измерения архетипических со¬бытий, повседневная жизнь и обычные отношения наполняют¬ся духом. В повседневную жизнь допускается страсть на место застоя эмоциональных тупиков, и не остается причин прятаться от реальности за слезами и подавляемыми желаниями. В та¬кие моменты мы начинаем искать встреч как с материальным, так и с духовным миром, что бы эти встречи нам ни несли, ведут ли они к бедности или к богатству, - и так до тех пор, пока смерть не разлучит нас.Взаимодействие между уровнями интеграции неизбежно происходит на протяжении всей жизни и также на аналитической сессии. Если этот процесс развивается, то оба, пациент и терапевт, погружаются в ранние младенческие, детские и подростковые состояния. Кроме того, даже пациенты с хруп¬кой интеграцией могут достичь высоко дифференцированных или просветленных состояний, которые, однако, могут пройти незамеченными, если мы привыкли ожидать меньшего от дан¬ного человека. В таких случаях важно, чтобы терапевт видел и мог опознать эти просветленные состояния, сам будучи от¬крытым им. Я опасаюсь, что если мы определяем и дифферен¬цируем слишком хорошо, то можем быть закрыты для таких осознаний. Поэтому я отношусь к каждой сессии как к потен¬циальному приключению и стараюсь не увязнуть в ожидани¬ях и предсказаниях, основанных на диагнозах и прогнозах. Иногда приключение кажется отягощенным наложенным на него грузом или захороненным в землю... и вряд ли доступным влиянию Меркурия - Священного Путешественника. Но все же и это тоже путешествие, и на любом повороте дороги могут произойти перемены.В своей родительской семье Джоан научилась обращаться с собой, применяя насилие, возможно, вследствие того, что отношения между маскулинным и фемининным прин¬ципами, существовавшие в семье, были исполнены презре¬ния. Теперь это проявляется в бесцеремонном отношении к необычным менструальным кровотечениям, а также в том, что она принуждает свое тело состязаться с его естественны¬ми пищеварительными процессами. Столь упорный отказ под¬чиниться фундаментальным процессам питания отражает глубинную ярость, направленную против собственного тела и его нужд. Как бы ни виделись потребности тела: в образе пожирающей матери, ядовитой груди, неутолимо голодного ребенка, безжалостного отца, - мы хотим обнаружить и вынести на свет этот образ. Я не согласен с тем мнением, что существует универсальная динамика для всех случаев булимии (такая, например, как гнев на отца). Такое предположе¬ние не более валидно, чем то, что какой-либо символ снови¬дения имеет одно и то же значение во всех случаях. Наблю¬дая конфликт между неконтролируемым голодом и отвер¬жением этого импульса к пожиранию, мы не сможем определить, в чем специфика этого булимического конфликта до тех пор, пока образы самой пациентки не расскажут нам о ее отношении к симптому.Модно лечить расстройства питания с помощью антидеп¬рессантов и транквилизаторов. Я опасаюсь медикаментов, поскольку они могут мешать проявлению на свет образов - наших ключей к архетипическому значению соответствую¬щих симптомов, тех самых смыслов, которые смогут рас¬крыть компульсивную природу этих симптомов. Некоторый уровень тревожности необходим для того, чтобы процесс инди¬видуации смог раскрыться, а также для поддержания спо¬собности к определенного рода упорной работе, работе мето¬дом проб и ошибок, настойчивого, раз за разом, распахива¬ния одного и того же душевного дерна до тех пор, пока он не станет разрыхлен до такой степени, что можно будет поса¬дить туда что-то новое. Однако повторение двулико. Как нам различить, когда мы находимся внутри паттерна цик¬личной компульсии, а когда тщательно разрабатываем наш собственный путь индивидуации? Тут терапия поощряет рефлексию, дающую пациенту возможность задать верный вопрос, рассмотреть сон, заметить внутреннее переживание или расслышать аутентичный голос, который говорит, что твердь поддается, хотя и медленно. Несмотря на очевидное презрение к себе, проявляющееся в симптомах Джоан и ее отвра¬щении к запросам своего тела, контрдвижение к заботе о себе привносит свои конструктивные изменения. Я бы надеялся, что будет достаточно времени на исследование, как отвраще¬ния, так и заботы о себе, и что эти очевидно дуалистичные альтернативы можно примирить.Терапия кажется мне более успешной, когда она заканчи¬вается на взаимном соглашении пациента и терапевта по воп¬росу о завершении определенной значимой интеграции содер¬жаний комплексов. В идеале присутствуют размышления об окончании работы, возможно, сны, подкрепляющие это реше¬ние, а также есть возможность еще раз просмотреть пройден¬ный путь, особенно те отношения, которые наложили свой отпечаток как на терапевта, так и на пациента и будут вспо¬минаться потом как связь души.

ПРИМЕЧАНИЯ

1. В дополнение к теоретической дискуссии в главе 6 (выше), см. такжеHillman, 1975, pp. 170-195.2. Образы алхимических процессов освещаются во многих источни¬ках. Один достаточно глубокий обзор представлен у Эдингера, 1985.

Розмари Гордон.

Подход школы развития.

Когда я впервые прочла случай Джоан, записанный Центром Ренфрю, я почувствовала шок от унылости ее истории. В ее жиз¬ни, казалось, полностью отсутствовал опыт любви, поддержки, заботы, присутствия хотя бы кого-то, кто был бы способен под¬держать ее, защитить или поощрять к тому, чтобы она ценила себя, заботилась о себе и защищала себя. Такая история жизни может вызывать отчаяние, пессимизм, жалость и отсутствие веры в успех.В то же время в ее истории присутствуют одна или две черты, мерцающие, как светлые огоньки, подобно маленьким звездам в очень темном космическом пространстве. И само их присутствие вызывает вопрос. До какой степени Джоан действительно явля¬ется только жертвой судьбы; или она в то же время и творец ее?Прежде чем начать отвечать на эти вопросы, я хочу откло¬ниться в сторону для того, чтобы кратко рассмотреть существу¬ющие теоретические и клинические аспекты, характеризующие школу развития. Я также постараюсь описать, ограничившись всего несколькими пунктами, как я использую этот подход.Эндрю Сэмюэлз (1985) в своей книге «Юнг и постъюнгиан-цы» описывает, как между различными аналитическими психо¬логами происходила дифференциация на три школы: классичес¬кую, архетипическую и развития. Раньше мы обычно противо¬поставляли Лондонской школе Цюрихскую, что порождало пле¬менную, шовинистическую и даже ура-патриотическую атмос¬феру. Сэмюэлз предложил более осмысленную классификацию, основанную, в первую очередь, на доминировании одних юнгианских теоретических положений или практических аспектов и меньшем внимании к другим. Когда я обнаружила себя причис¬ленной им к школе развития, мне было несложно понять и при¬нять такое распределение.Теперь, спустя десять лет, я хочу проверить, остаюсь ли я все еще юнгианским аналитиком «развития» в своем способе мыш¬ления и работе, и остается ли этот подход все еще ценным для меня. Другими словами, верю ли я до сих пор, что:1. Развитие было, есть и будет процессом длиною в жизнь, начинающимся с рождения - или даже до рождения - и с определенной вероятностью продолжающимся до самого кон¬ца жизни (работы Фордхама и современные исследования Дэниэля Штерна заставляют нас признать, что индивидуация насамом деле начинается невероятно рано).2. Для человека или его терапевта полезно находиться в контакте и принимать в расчет важные события, стадии раз¬ вития и переживания в его или ее жизни и личной истории, что способствует его росту.3. Мужчины и женщины: а) имеют физические тела и, та¬ким образом, физический или сенсорный опыт; б) являются социальными существами, будучи погруженными в эмоцио¬нальный и социальный контекст своих родителей, семей и со¬обществ; в) обладают внутренним миром интернализованных персонажей, отношений, а также образов и фантазий, имею¬щих как характер воспоминаний, так и незнакомые, нуминозные черты.4. Исследование и использование переноса и контрпереноса является центральным моментом в аналитической работе, по¬скольку именно таким способом приходят в движение ценные процессы, создающие мостики между собой и другим, междуразличными частями себя и внутрипсихическими тенденция¬ми и между базовым желанием слияния или союза и противо¬положным желанием идентичности и отдельности; более того, именно с помощью переноса события и конфликты, пережи¬тые в прошлом, становятся «присутствующим прошлым», пе¬реживаемым и проживаемым сейчас, но, возможно, каким-то новым, отличным от прежнего способом. Что же касается кон¬трпереноса аналитика, он способен помочь в восстановлении того, что казалось утраченным, и в потенциальной трансфор¬мации этого; но последнее и самое важное заключается в том, что перенос и контрперенос могут служить для активизации потенциала эволюции символизирующей функции.А теперь давайте вернемся к случаю Джоан. В истории ее жизни было много негативных факторов, серьезные наруше¬ния родительско-детских отношений, и очевидно, что ее обра¬зы и симптомы относятся к доэдиповой стадии развития. Од¬нако присутствуют и признаки зарождающейся способности воспринимать и общаться с помощью метафор и символов и потенциальная идентификация с раненым целителем, что про¬буждает во мне интерес и некоторый оптимизм. Я чувствую, что исход ее развития и терапии может показать, что мужчи¬ны и женщины не всегда являются пассивными носителями своей судьбы. Они не всегда являются лишь ареной, на кото¬рой проявляют себя биологические, инстинктивные и даже архетипические силы.Я верю, что чувствую себя комфортно в школе развития по¬тому, что в ней уделяется должное внимание и анализу, и синте¬зу, а также психологическим процессам дифференциации и ин¬теграции.Окидывая Джоан холодным клиническим взглядом, я вижу, что она является депрессивным человеком с заметными мазо¬хистскими тенденциями, которые часто проявляются компуль-сивным путем. Снова и снова ей удается попадать в ситуации, где она оказывается в условиях, очевидно сходных с некоторыми ее болезненными ранними переживаниями. Это порождает подоз¬рение, что у нее существует бессознательная потребность в по¬вторении прошлого опыта; что она не может освободиться от него. Означает ли это, что она не смеет встретиться с новым?Ее принудительное бессознательное повторение тщательно мас¬кируется и сверхкомпенсируется ее поведением и сознатель¬ными мыслями: она быстро и часто перемещается от одногс сексуального партнера к другому, от одного рождения ребенкг к следующему и от одной работы или занятия к другому.Вероятно у Джоан, в результате природно-воспитательной комбинации, существует предрасположенность к депрессии и расстройствам питания. Она описывает свою мать как находив¬шуюся «вечно в депрессии» и весившую невероятно много - 300 фунтов; а ее собственной старшей дочери Эми был постав¬лен диагноз «биполярное расстройство».Очевидно оба родителя, отец и мать, сексуально использо¬вали ее. Ее отец, хоть и был строгим и эмоционально дистан¬тным, использовал ее сексуально, начиная с пятилетнего воз¬раста, тогда как мать хотела, чтобы Джоан «ласкала ее грудь». Другими словами, все потенциально приятные, питающие и обогащающие переживания и чувства были даны ей в форме принуждения, а не предложены как дар; им не позволено было развиться естественным и органичным путем на основе значи¬мых и эмоционально равных отношений. Очень легко прочувствовать и поверить, что она вспоминает свое детство как «не¬безопасное и полное страхов».На момент поступления в Ренфрю у Джоан была булимия, «по крайней мере, трижды в день она объедалась, вслед за чем ее рвало». Ее булимия, я думаю, несомненно, связана с сильным искажением образа тела. Она весит нормальные 144 фунта при росте 5 футов 6 дюймов, но считает себя толстой. Это наводит меня на мысль, что у нее существует бессознательная иденти¬фикация с ее тучной, чрезвычайно толстой матерью. Это дол¬жно быть особенно больно, учитывая, что она переживает взры¬воопасную смесь противоречивых чувств по отношению к своей матери. Возможно, она очень нуждается в том, чтобы эта мать превратилась в любящую и заботящуюся, но прежде всего, и более реалистически, она испытывает сильную ненависть и недо¬верие к той, которая вместо того, чтобы защитить ее от насилия отца, фактически так организовала условия их жизни, чтобы оно могло совершаться, тогда как ее старшей сестре удалось избе¬жать манипулятивности и предательского сговора родителей.На основе простого описания своей истории, еще до встре¬чи и начала работы с ней, я начинаю подозревать, что ее об¬жорство и рвота являются карикатурной драматизацией, ра¬зыгрыванием того, что с нею делали ее родители. В конце кон¬цов, это мать вынуждала ее приближаться к ее груди, ассоци¬ирующейся с пищей, то есть, с молоком и оральными удоволь¬ствиями, связанными с сосанием. А отец принуждал ее пере¬живать преждевременный опыт возбуждения и удовольствий, связанных с гениталиями.Таким образом, то, что может и должно быть потенциально удовлетворяющим и наполняющим, утрачено и извращено, по¬скольку стимуляция органов тела являлась для нее насиль¬ственной и неподконтрольной. Не вынуждает ли Джоан ее ком-пульсивное обжорство чувствовать себя униженной, а то и пе¬реживать деперсонализацию, что и обращает удовольствие в интенсивное неудовольствие?Телесное переживание булимии, как мне кажется, пред¬ставляет собой резкие переходы от чувства, что внутри нее или него нечто некомфортно переполнено, к чувству, что внутри - зияющая пустота. В случае Джоан, то, что она отрыгивает, извергает из себя, символически, мне кажется, представляет нежеланное молоко матери и нежеланное семя отца.Чувство бессилия и положение жертвы, которые Джоан пе¬реживала в детском возрасте, особенно в связи с родителями, у взрослой Джоан, возможно, трансформировалось в компульсии и пристрастия, которые и служат для нее теперь источни¬ком ощущения беспомощности и неспособности.Тот факт, что Джо